Встречи с Ребе

Открыв впервые книгу "Тания", я сумел увидеть там только жонглирование каббалистическими понятиями, которые ничего для меня не значили…

Мы готовы были ехать куда угодно, в Тимбукту, в дикие пустыни Монголии, куда бы Ребе нас ни отправил. Но Ребе хотел от нас другого…

Ближе к концу седера наступало время открывать дверь для пророка Элияу. Кто-нибудь шел к двери, открывал ее, и казалось, что за ней столпилось пятьсот пророков…

Отец заявил: “Я хочу, чтобы он стал главой йешивы!” Ребе взглянул на меня и сказал: “В первую очередь он должен хорошо знать Тору, а уж потом посмотрим, какой у него будет бизнес..."

"Вот и все, – написал я Ребе. – я бросил университет. Теперь я могу заниматься только Торой!" К моему изумлению, Ребе отверг эту идею.

Взяв письмо, Ребе сказал: "Вы должны сказать этому молодому человеку, что йешива "Томхей Тмимим" главным образом строится и основывается на своих учениках. Преподаватели в ней нужны лишь для того, чтобы помочь развитию и расцвету учеников…"

Если бы мы не сидели прямо перед Ребе, я решила бы, что он говорит с кем-то другим…

Мой дед сыграл одну из ключевых ролей в становлении хабадской общины в Америке, а что касается его профессии – он стал маляром.

В 1985 году мы привезли группу из двадцати евреев-заключенных в Краун-Хайтс, чтобы провести там первую субботу после праздника Шавуот.

"В чем разница между хасидизмом и мусаром?" – спросил я. Ребе сказал, что ответит аллегорией…

Ребе говорил со мной в течение буквально пятнадцати-двадцати секунд и вдруг прервал себя и сказал: "Всевышний поможет, чтобы лето было здоровым..."

Телефонные звонки следовали один за другим. Никто, включая ребецин, не знал, где Ребе. Он словно испарился…

В жизни у меня наступил кризис: практика разваливается, у матери порок сердца, жена страдает от послеродовой депрессии. А тут еще я начал получать письма из армии о призыве на службу в связи с начавшейся войной в Корее…

По мнению Ребе, прекращать активную деятельность запрещено. То есть не существует такого понятия, как уйти на покой.

Я не знал, что делать, и чувствовал страшное разочарование: после всего, всех походов по докторам, после благословения Ребе я так надеялся, что хоть что-нибудь изменится!..

В течение всего месяца Тишрей, начиная с Рош-Ашана и кончая Симхат-Торой, Ребе оказывал нам, новоприбывшим хасидам из Советского Союза, особое внимание…

Мы заговорили о государстве Израиль, тогда еще очень молодом. Поскольку это было светское государство, мнения в ортодоксальной общине разделились. А мы хотели знать, что об этом думает Любавичский Ребе, и кто-то отважился задать этот вопрос.

"Чем я заслужил такую помощь от Ребе?!" Ребе строго взглянул на меня и ответил: "Когда дело касается учеников или детей, Ребе или отец не смотрят на заслуги".

После первых двух вопросов Ребе надел шляпу, открыл ящик стола и вынул листок бумаги. Он спросил, как зовут мою мать. Было ясно, что начался "йехидус" – аудиенция хасида у Ребе.

Мой муж был гениальным врачом, большим ученым и занимался исследованиями на переднем фронте науки всю свою жизнь. Но самым главным в своей жизни он считал то, что Всевышний избрал его лечить Ребе…

После двух лет в Австралии мой муж погрузился в депрессию. Страдал он молча. Но я должна была рассказывать Ребе обо всем…

Когда я простодушно поинтересовался, где тут йешивы, люди просто не поняли, о чем я говорю. "Где же мне найти молодежь?" – спросил я. "На дискотеке", – был ответ.

Когда в жуткой автокатастрофе погиб мой отец, я испытал психологическую травму, с последствиями которой безуспешно пытался справиться, и не представлял себе, как дальше строить свою жизнь…

Я на этой работе два месяца, и меня непрерывно шпыняют из-за того, что я хабадник. Я хочу уйти с работы…

Когда Ребе готовился уходить, дети выбегали из комнаты и выстраивались полукругом перед его кабинетом. Ребе останавливался возле них на несколько секунд, это был наш собственный мини-фарбренген!

"Во что это я вляпался?!" – подумал я в полном замешательстве. Но именно так начался мой путь к Торе…

Рав Котлярский сказал: "Нас послал сюда Любавичский Ребе. Мы хотели бы познакомиться с местными евреями". Человек, который выходил из синагоги, чуть не потерял сознание…

Ребе несколько раз сравнивал "святой шум-гам", который создавали мицва-танки, разъезжая по Манхэттену, с перезвоном, который слышался, когда Первосвященник ходил по Храму…

Он ворвался в зал, где проходили занятия, постучал по столу и объявил: "Ребе сказал мне, чтобы я сказал вам, чтобы вы учились с таким же энтузиазмом, с каким я фотографирую!"

Внешне мой отец выглядел, как профессор. Он одевался не в лапсердаки и черные шляпы, а в костюмы от братьев Брукс. Но его ценности не определялись одеждой.

Реб Нохум заговорил о своем здоровье и попросил Ребе благословить его. Ребе дал благословение, но при этом настоятельно попросил опубликовать свои писания и лекции. "Теперь у вас есть два благословения", – сказал Ребе…

Одна из подруг моей матери как-то раз сказала ей: "Это очень мило, что вы связались с Хабадом. Но вы должны понимать, что никогда не станете одними из них".

Я описал Ребе маршрут, но он лишь повторил: "А остановку на пару дней ты не собираешься сделать?" Вернувшись домой, я сказал жене: "Думаю, кончится тем, что мне придется где-то задержаться…"

Перед прибытием президента Израиля секретарь Ребе попросил меня помочь убрать и приготовить кабинет Ребе. В какой-то момент я заметил, что один ящик стола Ребе полуоткрыт…

"Когда тебе будут задавать вопросы о будущем, ты должен отвечать, что ты не пророк, и что твоя миссия – распространять еврейство и полагаться на Всевышнего…"

В нашу синагогу проник молодой араб. Не обнаружив денег, он решил поломать все, что мог. Он взломал ковчег, вынул свиток Торы и порезал его ножом.

Я решил проехать по всей стране, ночуя в палатке. После этого я собирался посетить Советский Союз, а потом – Израиль. Но встреча с Ребе изменила мой план…

Это миссия, которую дал мне Ребе: ты ненавидела школу, поэтому сделай так, чтобы дети ее любили.

"Да простит меня Ребе, – сказал я, – но какая польза от того, чтобы склонять несоблюдающего еврея к исполнению какой-то мицвы?.."

Рав Ходаков начал разговор: "Ты снова и снова пишешь, что хочешь стать посланником. Но Ребе таких, как ты, никуда не посылает!"

"А сам ты встречал когда-нибудь царя в поле?" – спросил Ребе. Несколько ошарашенный таким вопросом, я промолчал…

"Симхат-Тора, – объявил Ребе. – это время, когда мы поднимаемся над рассудком и размеренностью. Если мы принимаем на себя обязательство сделать что-либо выходящее за пределы наших собственных ограничений – тогда Всевышний ответит соответственно и отплатит тоже без ограничений".

Написал я примерно следующее: "Приветик! Как дела, приятель? Я слышал, ты ребе. Я типа тоже…"

"Я провожу операции 365 дней в году и даже не помню моих пациентов, – сказал мне хирург, – но тебя я запомнил: ты три ночи не давала мне спать".

Ребе дал понять, что я не должен был начинать эту войну между евреями, то, что все дошло до такого состояния, – "акт величайшей халатности", а про судебное разбирательство следует забыть…

Мы решили вынести библиотечные книги из комнаты, где по субботам останавливался Ребе. И решили не спрашивать его позволения…

Люди даже не могли понять, что мы пытаемся сделать. Их отношение было: "Ребецин не открывает школу, ребецин делает кугл". В полном расстройстве от такой незаинтересованности я написала Ребе…

После войны я узнала, что вся моя семья погибла. Я не хотела оставлять няню, но она настояла: “У тебя есть свой народ, ты должна идти к ним”.

Я рассказал Ребе о моей семейной ситуации, и он посоветовал мне избегать дебатов с отцом на эту тему. "Не загоняй его в угол", – сказал Ребе.