В 1958 году мы с мужем отправились в качестве посланников Ребе в Италию, в город Милан. На частной аудиенции перед нашим отъездом Ребе сказал моему мужу, Гершону-Мендлу Гарелику, что кроме Милана ему следует попытаться также наладить связь с другой еврейской общиной в том районе. Как выразился Ребе: "Там есть местечко рядом с Миланом, где живут хасиды, которые не изучают хасидское учение". Он имел в виду Лугано, город в Швейцарии рядом с границей.

Вскоре после нашего прибытия в Милан я получила приглашение выступить перед женщинами общины Лугано на каком-то собрании. В результате я подружилась с ними, и когда бы эта группа ни собиралась, они приглашали меня выступить. В каждом выступлении я пересказывала какую-либо беседу Ребе и испытывала гордость от того, что таким образом преподавала хасидское учение жителям города, о которых Ребе просил нас позаботиться.

В начале 1965 года женщины Лугано пригласили меня приехать в воскресенье. Они хотели, чтобы днем я дала урок для девочек, а вечером – для взрослых. Я решила приготовить две разные лекции, чтобы, если кто-либо из девочек, пришедших днем, решит послушать меня еще и вечером, они узнали бы что-то новое.

И вот я провела первый урок, который прошел прекрасно, и снова я почувствовала гордость. И несколько девочек действительно пришли вечером, так что я мысленно похвалила себя за то, что подготовила вторую беседу Ребе. Говорила я в течение примерно сорока минут и, как мне показалось, речь моя получилась очень хорошей. Когда я закончила, в комнате наступила тишина, а затем одна из женщин ободряюще сказала: "Продолжайте, расскажите еще что-нибудь". И тут меня словно перемкнуло. В голову просто ничего не приходило. Это было очень странно. В тот период ко мне домой в Милане каждую неделю приходили девушки, чтобы изучить беседу Ребе, и я не могла не вспомнить хоть что-нибудь. Но ничего подобного не произошло. Около минуты прошло в полном молчании, а затем женщины начали петь, после чего вечер закончился.

Поезд идет из Лугано в Милан полтора часа, и все это время по дороге домой я проплакала. Я была в отчаянии. Я дала два урока в один день, я работала с другой общиной, но все это для меня не имело значения. Единственное, о чем я могла думать, это то, что группа женщин попросила меня продолжать, а мне нечего было сказать. "Вот пожалуйста, – думала я. – Мы умоляем других изучать больше Торы, а когда женщины просят меня о продолжении, я молчу".

Еще я тогда безуспешно пыталась убедить миланскую общину поддержать дневную еврейскую школу, которую мы тогда открыли. Люди даже не могли понять, что мы пытаемся сделать. Их отношение было: "Ребецин не открывает школу, ребецин делает кугл". В полном расстройстве от такой незаинтересованности я написала Ребе: "Я чувствую себя, как будто моя душа пришла в этот мир только для того, чтобы стучаться в двери и слышать "нет". Если в этом состоит моя миссия, так тому и быть, но кажется, что все это впустую".

После истории в Лугано я чувствовала себя настолько уничтоженной, что стала сомневаться, подхожу ли я вообще для этой задачи. Не то чтобы, Б-же упаси, я хотела вернуться в Нью-Йорк или отказаться от нашей миссии, но, казалось, что-то было серьезно не так с тем, что я делала. А если я не выполняю свои задачи как положено, не добиваюсь успеха, может быть, я недостойна быть посланницей Ребе?

Проведя два дня в депрессии, я села и написала Ребе письмо, в котором в подробностях расписала все, что произошло, и как я себя чувствовала. "Некоторые из моих подруг в школе "Бейс Яаков" были такие умные девушки! – жаловалась я. – Если бы Ребе послал кого-нибудь из них, можно себе представить, чего бы она добилась".

В ответ Ребе прислал чудесное письмо во всю страницу, по-английски. "В литературе хасидизма, – писал Ребе, – общественная работа, которой мы занимаемся, делится на две категории: посев и посадка. Разница состоит в том, что при посеве пшеницы всходы появляются гораздо раньше, чем при посадке дерева. Можно посадить пшеницу, и она быстро взойдет, но сколько стоят зерна? В то же время, если посадить дерево, пройдут годы, пока оно вырастет. Зато потом оно будет давать множество дорогих плодов из года в год. То же самое относится к человеческим усилиям и деятельности. Иногда требуется больше времени, чтобы усилия принесли плоды, но это не повод для уныния. Наоборот, причиной может быть то, что это "посадка дерева", результаты которой бесконечно выше. И в свете всего сказанного меня удивляет, что у тебя есть какие-либо сомнения в своих способностях или в успехе своих усилий и т. д."

Объяснение Ребе было замечательным, но под конец он добавил еще несколько слов: "Может даже показаться, что ты сомневаешься, правильный ли сделал выбор тот, кто дал тебе назначение. Но такой мысли у тебя безусловно не было, хотя, что касается меня, даже и в этом случае я бы не обиделся. Но если ты уверена, что тот, кто послал тебя с миссией, не совершил ошибки, ты будешь продолжать работать смело и с уверенностью в себе и с Б-жей помощью добьешься успеха".

Дойдя до этого места, где Ребе пишет, что он не обиделся бы на меня, если бы я засомневалась в его решении сделать нас его посланниками, я поймала себя на мысли, что от Ребе таких слов не ожидаешь. Это звучало более задушевно, по-родственному, чем когда Ребе говорит с хасидом. И я поняла, что это обращение отца к своему ребенку.

И в то же время слова Ребе о моих возможных сомнениях ("такой мысли у тебя безусловно не было") родили во мне настоящую уверенность в себе. Он недвусмысленно дал понять, что, если я уверена в нем, я должна быть уверена в себе.

Любой посланник Ребе сталкивается с подобным, но Ребе всегда находит способ утешить и поддержать. Даже когда мне казалось, что я ничего не добилась, Ребе видел, что я выполняю важную работу. И он помог мне осознать, что иногда проходит долгое время, прежде, чем увидишь плоды своих трудов. Твердое знание, что успех не всегда приходит моментально, помогает очень сильно. У меня с тех пор никогда не было подобных сомнений.

Перевод Якова Ханина