Мой отец был ученым человеком, интересовавшимся духовными материями, но он никогда не учился в йешиве. Убежав из царской России перед самой революцией, он приехал в Америку и поступил в Фордхемский университет на факультет права. В те годы многие евреи забросили соблюдение субботы, но не отец. Он продолжал соблюдать ее, даже когда для этого требовалось настоящее самопожертвование.

Пока я рос, у него уже был готов детальный план на мое будущее. Я должен был пойти в йешиву "Тора Водаат" в Вильямсбурге, закончить весь курс вплоть до 12 класса, остаться учиться по их программе для более старших юношей и в то же время ходить на вечерние занятия в колледже, чтобы, как и сам отец, стать юристом.

Живя в Вильямсбурге, отец знал многих хасидов, работал с ними. С особым уважением он относился к любавичским хасидам, поскольку, как он выразился: "Они готовы расстараться ради других". Но он не хотел, чтобы я стал одним из них.

В начале пятидесятых, когда мне было около тринадцати лет, двое молодых учеников йешивы навестили дачный поселок, где наша семья проводила лето. Мне сказали, что это любавичские хасиды, которые проводят каникулы, продавая еврейские книги и рассказывая другим об иудаизме. Так впервые я увидел просветительскую работу хабадников.

Спустя пару лет в летнем лагере, благодаря еще одному ученику йешивы, я познакомился с книгой "Тания", основополагающим трудом хабадскоой философии. На следующее лето я поехал в хабадский лагерь "Ган Исраэл". В 1955 году я начал посещать раз в неделю урок по хасидизму, что оказало на меня глубокое влияние. Я также начал регулярно ходить на фарбренгены Ребе.

Один из этих фарбренгенов проводился в последний день Песаха в 1956 году. Молодой хасид, Берл Шемтов, подвел меня и еще одного ученика из "Тора Водаат" к Ребе, чтобы получить от него стаканчик вина и благословение. Так впервые я увиделся с Ребе лицом к лицу.

– Они пришли, чтобы получить благословение стать хасидами, – сказал Берл Шемтов, представив нас. Он полагал, что в глубине души мы действительно этого хотим.

– Я согласен на благословение, – ответил Ребе, – но они тоже должны согласиться!

У меня стало появляться ощущение, что в Хабаде есть нечто захватывающее. Их интересовали все евреи, создавалось впечатление, что при их подходе, в котором чувствовалась глубина, можно было прикоснуться к самой сути иудаизма.

Я учился в 12 классе в "Тора Водаат", когда Гершон-Мендл Горелик, преподававший урок хасидизма, посоветовал мне попросить о частной аудиенции у Ребе, и мне назначили дату на февраль 1957 года. Готовясь к аудиенции, я выучил наизусть хасидский трактат и начал соблюдать некоторые хасидские обычаи. Все это я упомянул в записке, которую вручил Ребе, войдя в его кабинет на аудиенцию. В записке я также задавал вопросы о моем будущем и моих планах поступления в колледж.

Ребе дал мне указание изучать хасидизм по крайней мере десять минут каждый день. Что касалось моих занятий в йешиве, он посоветовал оставаться в "Тора Водаат" до конца учебного года. А затем он продолжил: "Если хочешь мое мнение, я считаю, что вместо того, чтобы сразу поступать в колледж, было бы хорошо, если бы ты провел год или даже больше, посвятив все свои силы изучению различных предметов в Торе".

Я мог бы последовать его совету, оставшись в "Тора Водаат" и проводя там все время за изучением Торы, но по вечерам все мои одноклассники собирались посещать занятия в колледжах. Я начал подумывать о том, чтобы пойти в одну из хабадских йешив "Томхей Тмимим". Решиться на это было нелегко. Затем кто-то сказал мне, что "рано или поздно" я все равно пойду в "Томхей Тмимим", но, скорей всего, буду жалеть, что не сделал это раньше. Я написал о своем решении Ребе и с его одобрения после осенних праздников отправился в хабадскую йешиву в Монреаль. За несколько дней до этого, во время фарбренгена в честь праздника Симхат-Тора, я подошел к Ребе и сказал:

– Я прошу о благословении на успех в "Томхей Тмимим".

Ребе повернулся ко мне и произнес:

– Амен! Амен!

Я начал отходить от стола, но Ребе позвал меня назад.

– Но и ты должен что-то для этого сделать, – сказал он мне. Другими словами, возможности, которые даруются Свыше, не освобождают от обязанности прикладывать собственные усилия.

Мой отец, тем временем, был очень недоволен переменой моих планов. В его глазах я собирался болтаться в йешиве без всякой пользы вместо того, чтобы строить карьеру. Его нелегко было рассердить, но вся эта ситуация совершенно расстроила его. Наши отношения стали натянутыми, и это еще мягко сказано.

Когда в следующий раз, в начале 1958 года, вернувшись домой из Монреаля, я снова пришел к Ребе на аудиенцию, на которой рассказал о моей семейной ситуации, он посоветовал мне избегать дебатов с отцом на эту тему. "Не загоняй его в угол", – сказал Ребе. Вместо этого я должен хорошо учиться в йешиве, так что, когда отец увидит, что мои занятия успешны, он смягчится. Ребе также спросил, приходил ли мой отец когда-либо в 770.

– Я пытался убедить его прийти, поговорить с Ребе, но он отказался, – объяснил я.

– Просить его прийти и поговорить с человеком, с которым он никогда до этого не встречался, – это для него чересчур, – заметил Ребе и добавил, что, с другой стороны, открытая атмосфера фарбренгена, где присутствуют самые разные люди – "бородатые и безбородые", как он выразился, – может оказаться более располагающей.

Следуя совету Ребе, я подговорил хорошего знакомого родителей пригласить отца прийти на фарбренген – ближайший намечался в Пурим – и отвезти его туда и обратно. Этот пуримский фарбренген в 1958 году произвел на моего отца очень сильное и приятное впечатление. Когда спустя месяц я подошел к Ребе по окончании Песаха во время раздачи вина, он спросил меня об отце.

– Немного лучше, – отчитался я.

– Будет совсем хорошо, – предсказал Ребе.

И за те четыре года, что я учился в Монреале, вплоть до лета 1961 года, именно это и произошло. Мои отношения с отцом оттаяли, и в 1962 году, за несколько дней до моей свадьбы, которую собирался проводить сам Ребе, мои родители отправились на встречу с ним.

Я открыл перед ними дверь, они вошли в кабинет Ребе, и я представил их: "Это мои родители". Прежде чем я закрыл дверь и вышел, я заметил, что Ребе быстро встал и обогнул свой стол, чтобы поприветствовать их и пожать моему отцу руку.

Позже я узнал, как все происходило. Мой отец, принципиальный и честный человек, почувствовал себя неудобно от того, что Ребе проявляет по отношению к нему такое дружелюбие. Учитывая свой прежний антагонизм, он полагал, что это совершенно не заслужено.

– Я должен признаться, – сказал он, – что, когда мой сын пошел в вашу йешиву, я не слишком радовался.

– А что вы скажете сегодня? – спросил Ребе.

– Сегодня я рад, – ответил отец.

– Тогда давайте поговорим о сегодня.

Другими словами, давайте сосредоточимся на положительном, чтобы оно стало отправной точкой.

Перевод Якова Ханина