Жизнь в Варшаве до войны была прекрасна. Мой отец работал аптекарем, хорошо зарабатывал, и жили мы вполне обеспеченно. Родители не отличались набожностью, но моя мать происходила из религиозной семьи и дом держала кошерным.

Затем пришел Гитлер, и все изменилось. Мы попали в гетто. Но отец сумел связаться с нашей нееврейской няней и отправил меня к ней. Она была мне как вторая мать, и я оставалась с ней до конца войны. А после войны я узнала, что вся моя семья погибла. Еще даже не подросток, я не хотела оставлять няню, но она настояла: “У тебя есть свой народ, ты должна идти к ним”.

Различные еврейские организации занимались сиротами, и я побывала в разных сиротских домах. Два из них управлялись хабадниками. Все эти организации пытались выяснить, остались ли у меня какие-либо родственники. Но нет, не остались.

Под конец, через пару лет после войны, Канадский еврейский конгресс решил привезти в страну пятьсот сирот, и я попала в их число. Мы прибыли в порт Галифакса на огромном корабле, а потом нас отправили в Монреаль.

Там в возрасте шестнадцати лет я встретила своего будущего мужа. Он родился в Вене, а в Монреале к тому времени жил уже несколько лет. Он учился, а потом сам стал учителем в Любавичской йешиве. У него был старый автомобиль, и каждый день он приезжал навестить меня. Очевидно, я ему нравилась, и в мае 1950 года, когда мне было восемнадцать лет, мы поженились. Я боялась будущего, у меня совершенно не было денег, но свадьба получилась очень милой, а муж сумел пробудить во мне ощущение надежности и защищенности.

В 1951 году он решил, что мы вместе с нашим сыном Янки поедем в Нью-Йорк на праздник Симхат-Тора, чтобы в первый раз повидать Ребе. В том году Ребе занял место своего тестя и принял на себя руководство Хабадом, но я уже много слышала о нем и с любопытством ожидала встречи.

Мы доехали до Нью-Йорка, пришли в 770 и оказались в приемной, где сидело множество людей, ожидавших аудиенции. Секретарь предупредил нас, что ждать придется долго. Время шло, и мне показалось, что присутствующие все больше нервничали и возбуждались. Одни плакали, другие смеялись, некоторые читали псалмы.

Наконец секретарь открыл дверь, и мы вошли в кабинет Ребе. Я посмотрела в его чудесные глаза и почувствовала себя свободней. В улыбке его светилась доброта, и вся атмосфера в кабинете была очень приятной.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Ребе.

– Да, Ребе, – заявила я и рассказала, как мы поженились, как у нас родился ребенок, что я ожидаю второго. – И я хочу много-много детей и хорошо их вырастить и воспитать, – добавила я. Гитлер лишил меня всего, но я приняла твердое решение возместить потерю множеством детей, у которых в свою очередь тоже будут дети. – Но я боюсь, что не смогу, – продолжала я. – У меня нет семьи, и я боюсь, что не буду знать, что делать, и мне не у кого будет попросить совета.

– Не у кого? – переспросил Ребе.

– Только муж, и больше никого. Я хочу, чтобы Ребе меня удочерил. Тогда я не буду себя чувствовать одиноко.

Просьба была, конечно, из ряда вон выходящая, но я нуждалась именно в этом.

– Хорошо, – сказал Ребе, вынул из кармана маленькую черную записную книжку и записал наши имена – мужа, мое и Янки. Мы согласились, что, когда у меня родятся еще дети, я пришлю их имена Ребе, и он добавит их в свою книжечку.

Затем Ребе сказал мне, что я всегда должна пребывать в радости, что все будет хорошо, и что мы увидимся в будущем году. Война принесла мне много горя, но в тот момент я чувствовала себя очень счастливой. Я поблагодарила Ребе миллион раз, и мы отправились домой.

Когда мы вернулись на следующий год, у нас уже был еще один ребенок – Герши. Ребе расспрашивал про детей и про меня, и я сказала, что принимаю лекарство для желудка. Ребе сразу понял, в чем была проблема, и сказал: “Не нужно тебе это лекарство. Пей вместо этого воду “Саратога”. Он говорил об особой минеральной воде из Саратога Спрингс в штате Нью-Йорк. Сейчас ее продают повсюду. А тогда мы по дороге назад, в Монреаль, остановились в Саратога Спрингс и купили там эту воду.

В какой-то момент во время нашей аудиенции рав Лейбл Гронер, один из секретарей Ребе, начал стучать в дверь, чтобы мы заканчивали. “Ребе, пожалуйста, я еще не хочу уходить! – взмолилась я. – Скажите ему, чтобы он оставил нас в покое!” И Ребе сказал раву Гронеру, что следующему в очереди придется подождать, пока я не выйду.

Каждый год мы возвращались на Симхат-Тору – запихивали всех детей в наш полноразмерный автомобиль-универсал и ехали в Нью-Йорк. Но вскоре, не имея родственников в Нью-Йорке и с таким количеством детей, стало слишком трудно найти место, где можно было бы остановиться. Мало кто способен выдержать столько гостей! И однажды я пожаловалась Ребе:

– На праздники дома и квартиры у всех забиты приехавшими родственниками. Мы бы и рады приезжать ежегодно, но нам негде остановливаться.

– Не волнуйся, – сказал мне Ребе. – У вас будет место.

Когда мы вернулись на следующий год, рав Биньомин Кляйн, другой секретарь Ребе, очень милый человек, принес нам связку ключей. Это были ключи от дома прямо за 770. Его как раз приобрел секретариат Ребе. Позднее они отдали это здание под йешиву для молодых женатых людей, но в то время оно еще пустовало. “Вот ключи, – сказал рав Кляйн. – Когда будете уезжать, верните”.

Я поверить не могла своему счастью. Мы завезли туда несколько кроватей и каждый год останавливались там. И каждый год мы были рядом с Ребе на праздники, и я всем своим существом чувствовала, как это дает мне силы заботиться о моих детях все остальное время года.

Однажды, когда я поделилась с Ребе своими страхами и тревогами – я всегда обо всем беспокоилась, – он сказал мне: “Не будь "боякой", будь "воякой"!”

Я чувствовала большую близость к Ребе, словно он был моим единственным другом. Он понимал меня и всегда давал хорошие и добрые советы. Он понимал, что нужен нам, что мы верим в него, считаем, что все, что он говорит, – истина, что на самом деле так и было. Я всегда могла на него положиться, и он ни разу меня не разочаровал.

Перевод Якова Ханина