Мои родители прибыли в Америку еще детьми в 1920 году. Дед со стороны отца был вижницким хасидом, а дед со стороны матери – гурским. Я родился в 1941 и вырос во Флэтбуше. Этот район был почти полностью еврейским, но миньян соблюдающих заповеди евреев там можно было собрать с трудом.

Мой отец, Залман-Арье Хилсенрад, начал работать в "Ортодокс юнион" (OU) еще молодым человеком и за два года до моего рождения стал первым исполнительным директором организации. В период, когда множество евреев в своем стремлении побыстрее американизироваться теряло интерес к старому образу жизни, отец делал все возможное, чтобы вдохнуть новую жизнь в аутентичный иудаизм.

В сороковые и пятидесятые годы в Нью-Йорке насчитывалось не так уж много хасидских дворов. Отец бывал у всех хасидских реббеим, но Хабад привлекал его больше всех. Сколько себя помню, у него на столе всегда стояла фотография Ребе Раяца, и отец регулярно посещал его. В 1949-м году, когда мне было восемь лет, отец взял меня с собой на аудиенцию к нему.

Отец прекрасно говорил на идиш, но Ребе Раяца понимал с трудом. Отец объяснил мне, что в Советском Союзе коммунисты подвергли Ребе таким пыткам, что у него появился дефект речи. Поэтому, чтобы помочь посетителям понять, что он говорит, в кабинете присутствовал его зять, нынешний Ребе.

Когда мы вошли, Ребе Раяц что-то спросил меня.

– Ребе хочет знать, носишь ли ты цицит, – сказал мне отец. Цицит – это кисти, которые заповедано иметь по углам четырехугольного одеяния.

– Да, – ответил я. В моей школе кроме меня, наверное, больше никто не носил цицит. Я думаю, с моей стороны это можно назвать достижением – быть единственным в своем роде.

– А ты знаешь, сколько всего ниток в цицит? – спросил Ребе Раяц. Я не знал, и он дал мне подсказку. – На каждом углу есть восемь нитей, а всего четыре угла. Сколько будет восемь на четыре?

– Тридцать два.

– О! – произнес он и объяснил, какой урок можно извлечь из того, что носишь цицит. – Еврейское слово лев означает "сердце", и его числовое значение – тридцать два. Это значит, что если хочешь иметь аидише лев ("еврейское сердце"), всегда носи цицит.

Будьте уверены, услышав это, я всю жизнь носил цицит, ни дня не пропустил. Кто угодно мог их не носить, но не я. У меня сомнений не было, что пока я их ношу, со мной все в порядке.

После того, как Ребе Раяц вернул свою святую душу Создателю, мой отец продолжал ходить в 770, к новому Ребе, по нескольку раз в год, чтобы обсудить личные проблемы и свою филантропическую, а также литературную деятельность. В течение лет двадцати отец вел колонку в "Джуиш Пресс". Я знаю, что он советовался с Ребе о том, как подступиться к различным проблемам и какие идеи следовало подчеркнуть и выделить. Позже, когда он задумался, не выпустить ли собрание своих колонок отдельной книгой, Ребе одобрил эту идею и даже помог выбрать название для первого тома: "Жаждет моя душа".

В возрасте пятнадцати лет я отправился в Балтимор, чтобы учиться в йешиве "Нер Исроэл", и поэтому редко сопровождал отца на аудиенции. Но возвращаясь домой на праздники, я часто ходил в Краун-Хайтс на фарбренгены Ребе. Каждый фарбренген был захватывающим событием. Наблюдая, как говорит Ребе, как поют хасиды, я наслаждался атмосферой. Учась в нехасидской, литовской йешиве, я тем не менее всегда очень терпимо относился к другим еврейским общинам и к другим школам еврейской мысли. Собственно, руководитель моей йешивы, рабби Яаков-Ицхак Рудерман, происходил из хабадской семьи. Я был знаком и с другими хасидскими дворами и изучил множество хасидских текстов.

Но все-таки "Нер Исроэл" была литовской йешивой, а это означало, что там к хасидским идеям относились не слишком благосклонно, а на хасидов смотрели свысока. Видимо, я как-то раз проронил нечто подобное дома, потому что однажды, взяв меня с собой на аудиенцию к Ребе, отец предварительно привел меня в учебный зал в 770, находившийся напротив кабинета Ребе. Он хотел показать мне, что среди хасидов есть знатоки Торы, и познакомил меня с одним из учеников йешивы, раввином Авраамом Шемтовом, который произвел на меня большое впечатление. Мы провели немало времени в беседе.

Когда мне было около двадцати лет, я пришел с отцом еще на одну аудиенцию к Ребе. Мне кажется, отец упомянул отношение к хасидизму, которое превалировало в моей йешиве. Ребе спросил, есть ли у меня вопросы к нему. Вопросы у меня были.

"В чем разница между хасидизмом и мусаром?" – спросил я. Мусар приблизительно переводится как "этика". Это подход к духовному развитию, который популярен в еврейских кругах литовского направления.

Ребе сказал, что ответит аллегорией. И мусар, и хасидизм ставят своей целью улучшить натуру человека, избавить ее от дурных качеств, но к цели этой они идут разными путями.

"Предположим, ты на улице в теплой шубе, – сказал Ребе. Он говорил на идише, очень просто, прямолинейно и размеренно, без всякой позы. – Когда начинается ветер и пытается сорвать с тебя шубу, ты держишься за нее еще крепче. Это подобно подходу мусара, который старается бороться с нехорошими чертами характера, но в конце концов может способствовать их усилению. Хасидизм подобен солнечному свету. Когда солнце начинает припекать, ты сам захочешь снять шубу. Изучение хасидизма духовно согреет тебя, и ты сам сбросишь со своего характера все его негативные свойства".

Конечно, существует много различных вариаций мусара. Есть классические труды по еврейской этике, например, "Ховот алевавот"1, "Месилат Йешарим"2, есть школа мусара йешивы "Слободка", фокусирующаяся на великом потенциале, которым обладает каждый человек; и есть более жесткий подход, как, например, в йешиве "Новардок" (изначально из Новогрудка в Белоруссии). Общий подход в моей йешиве был похож на новардокский. Мне запомнилось, например, как один преподаватель кричал об опасностях мирских соблазнов: "Думаете, мороженое стоит пять центов?! Оно может стоить вам Грядущего мира!"

Хасидизм предпочитает более мягкие и позитивные способы убеждения. Думаю, Ребе имел в виду, что для нашего поколения это более эффективный метод поощрения к выбору праведного пути.

Перевод Якова Ханина