Мои родители рав Гершон-Мендель и Бесси Гарелик поженились летом 1958 года. Почти сразу же после свадьбы они начали посылать письма Ребе с просьбой отправить их куда-нибудь в качестве его посланников, чтобы служить еврейской общине где угодно в мире. В те дни было еще очень мало таких посланников, и даже в Хабаде это было редкостью.

Однажды мой отец шел по коридору в 770 и столкнулся с секретарем Ребе, Мордехаем Ходаковым. Рав Ходаков мог на первый взгляд показаться наивным, но на самом деле он обладал потрясающей проницательностью, насквозь видел подоплеку всего, что происходит, и мог справиться с любой ситуацией. И обычно никто не останавливал его, чтобы просто поболтать. У него все шло по строго заведенному порядку, и чтобы обсудить что-либо, встречу с ним следовало назначать заранее. Но тут, увидев моего отца, он сам начал разговор:

– Ты с женой снова и снова пишешь, что хочешь стать посланником. Но ты должен понять, что Ребе таких, как ты, никуда не посылает.

– Почему?! В чем я провинился?! – воскликнул отец.

– Ничего плохого ты не сделал, – ответил рав Ходаков и объяснил, в чем состояла проблема. Еще до женитьбы отец начал преподавать в хабадской йешиве в Ньюарке, в Нью-Джерси (впоследствии она передислоцировалась в Морристаун).

– Ребе не станет забирать кого-либо из одной организации и переводить в другую. Так это не делается, – сказал рав Ходаков.

"Если это единственное препятствие, – подумал отец, – я с ним разберусь, как нечего делать".

И как только они с равом Ходаковым разошлись, отец поспешил на третий этаж 770, в кабинет шурина Ребе, рабби Шмарьяу Гурари (Рашаг), который возглавлял хабадскую сеть йешив.

– Я хочу прибавки к зарплате! – объявил отец, постучав в дверь и будучи принятым.

– Сколько ты хочешь?

– Две тысячи в месяц!

Мой отец получал тогда что-то около восьмидесяти пяти долларов. Рашаг воззрился на него в недоумении.

– Ты спятил?

– Как бы то ни было, на другое я не согласен! – сказал отец. – Мне надо две тысячи!

– Ну, понятно, что я не могу тебе столько дать. Это неслыханно!

– Так что тогда, я уволен?

– Полагаю, да.

– Отлично! Можете пока йешиве об этом не говорить, но мне нужно от Вас письменное заверение.

И пятнадцати минут не прошло, как мой отец спустился вниз и вручил раву Ходакову записку, которой Рашаг подтверждал, что увольняет отца с его работы в йешиве.

Рав Ходаков ничего не сказал, но, спустя несколько недель, снова столкнувшись с моим отцом в коридоре, он небрежно спросил:

– Хочешь поехать в Европу?

– Конечно! – ответил отец. – Куда?

– Какая тебе разница?

Отец быстро пояснил, что разницы нет, он готов ехать куда угодно. Но, поскольку он приехал из России в качестве беженца и еще не имел стандартного паспорта, получить визу могло оказаться непросто. Чем раньше он узнал бы, куда его направляют, тем раньше он смог бы заняться всеми бюрократическими процедурами.

– Ну, скажем, в Италию, например.

Отец немедленно согласился, и рав Ходаков сказал ему, чтобы он позвонил моей матери и узнал, согласна ли она. "Конечно же!" – ответила моя мать, и так они оказались в Милане.

За несколько дней до отправления они пришли к Ребе на аудиенцию. Помимо прочего, Ребе спросил: "Вы едете с радостью?"

Они заверили, что это так. Спустя две недели другая пара отправлялась с подобной же миссией куда-то еще, и их родители и другие родственники, которые собрались на проводы, плакали. Когда же уезжали мои родители, все танцевали, а сами мои родители были на седьмом небе от счастья: они стали посланниками! И все же Ребе задал этот вопрос: он хотел убедиться, что ничто не омрачает их решимость и радостное стремление выполнить задачу.

В те годы официальный распорядок был таков, что посланник мог приехать повидать Ребе не чаще одного раза в два года. Но, не в силах перенести разлуку с Ребе, отец каждый год приезжал летом на годовщину смерти рабби Леви-Ицхака, отца Ребе. Уж не знаю, почему ему это позволялось. Было множество хасидов за границей, особенно в Израиле, которые просто жаждали повидаться с Ребе, но не имели возможности. Билет из Израиля в Нью-Йорк мог стоить половину годовой зарплаты. Правда, оставался еще шанс зафрахтовать целый рейс для хасидов. В таком случае билеты стоили подешевле. На организацию такого рейса требовались неимоверные усилия, но в 1960 году группе хасидов это удалось, и они прибыли в Нью-Йорк незадолго до осенних праздников. Их восторг по прибытии не знал границ. Для многих из них это был первый раз, что они видели Ребе.

А мой отец как раз должен был возвращаться в Милан. Мысль о том, что ему приходится ехать в Италию, когда все эти хасиды будут проводить праздники у Ребе, не давала ему покоя.

Пришло время уезжать. Стоя рядом с 770 в ожидании такси, которое должно было отвезти его в аэропорт, отец чувствовал себя уныло и подавленно. И тут как раз мимо прошел один из секретарей Ребе, очень умный человек, Моше-Лейб Родштейн.

"Чего ты такой мрачный?" – спросил он отца. Услышав ответ, он быстро зашел в 770 и уже через три минуты снова появился в дверях.

"Иди за мной", – сказал он отцу. Они прошли в приемную перед кабинетом Ребе. "Заходи", – сказал реб Моше-Лейб, кивнув на дверь в кабинет. Дверь была открыта. Внутри сидел за своим столом Ребе.

Отец совершенно не был готов к такой встрече, но Ребе смотрел на него выжидательно, и ему пришлось перешагнуть порог.

Ребе сказал ему: "Ну, мы сейчас в месяце Элул, и Царь находится в поле". Он имел в виду знаменитую притчу Алтер Ребе, первого Ребе Хабада. В то время как многие, готовясь к Рош-Ашана, трепеща, беспокоятся о Б-жьем суде, Алтер Ребе учил, что предшествующий ему месяц Элул – это позитивное время. В течение этого месяца "царь" находится вне своего дворца, в поле, и любой желающий может прийти и воспользоваться возможностью встретиться с ним. "Царь улыбается каждому", – добавил Ребе. И, сказав это, он сам широко улыбнулся, развел руки и сказал: "Благополучного путешествия!"

Все печали оставили отца. Он возвращался в радости и веселье. И в течение следующих шестидесяти лет он всегда помнил улыбку Ребе, которую тот подарил ему в месяце Элул.

Перевод Якова Ханина