На аудиенции у Ребе я побывал только один раз. Это было незадолго до моей Бар-Мицвы. Я слышал множество историй о нем и с волнением ожидал встречи с этим великим человеком.

Он спросил, в какую йешиву я хожу.

– В нелюбавичскую, – ответил я.

– Ничего страшного, – сказал Ребе, и я начал рассказывать ему о моей йешиве. Он спросил, какой трактат Талмуда я изучаю и какими светскими предметами занимаюсь, поинтересовался моей подготовкой речи на бар-мицву, и по его просьбе я произнес начало этой речи – две или три фразы. Мне показалось, что он на самом деле интересовался моей речью, а не просто спрашивал из вежливости, и вообще я, как мне показалось, был интересен ему как личность.

Хоть я и не учился в любавичской йешиве, я соблюдаю хабадские обычаи. На самом деле моя семья тесно связана с Хабадом уже на протяжении нескольких поколений.

Мой отец, Шолом Нельсон, рос в 30-е годы в Бруклине, когда в Америке еще не существовало любавичской йешивы, поэтому в начальных классах он посещал йешиву "Хаима Берлина". Но когда в 1940 году в Америку приехал Ребе Раяц, отец тут же перевелся в любавичскую йешиву, став одним из первых шести ее учеников. Руководство йешивы заботилось о каждом воспитаннике, следило за тем, чтобы никто не чувствовал себя заброшенным, чтобы ребята чувствовали настоящее единство друг с другом.

Мой отец стал близок с семьей Ребе Раяца. Он вспоминал, как Ребе часто сидел у окна в 770 и, увидев на улице моего отца, нередко просил своих помощников позвать его или передать ему послание и поинтересоваться, как тот поживает.

Когда в 1945 году отцу исполнилось шестнадцать лет, он получил водительские права. Среди учеников йешивы мало кто мог бы похвастаться тем же. Однажды йешиве подарили автомобиль, и с тех пор, когда бы ни потребовалось кого-либо куда-либо подвезти, звали моего отца. Иногда требовалось подвезти старшего зятя Ребе, рабби Шмарьяу Гурари, который возглавлял йешиву, иногда – младшего зятя Ребе, рабби Менахема-Мендла Шнеерсона, который со временем сам стал Ребе.

Нередко пассажирами у отца были дочери Ребе – реббецин Хая-Мушка и реббецин Хана, а время от времени и их мать – реббецин Нехама-Дина. Они хотели выехать куда-нибудь за пределы Краун-Хайтса, погулять в парке, пройтись, посидеть у воды. Иногда отец возил их по Манхэттену или по автостраде Вест-Сайд, чтобы они полюбовались городскими огнями. Бывало, отец собирался пойти куда-нибудь с друзьями, но если ему звонили с просьбой подвезти кого-либо из семьи Ребе, он все бросал и садился в машину.

Интересное это было время для отца. Он близко познакомился с будущим Ребе и его женой, и даже после того, как Ребе принял на себя руководство Хабадом и их отношения стали традиционными отношениями Ребе и хасида, теплая личная связь между ними осталась.

Однажды, в начале пятидесятых, отец узнал, что Ребе хочет, чтобы он стал шохетом – научился ремеслу резника. Поначалу отец воспротивился: от шохета ожидается высочайший уровень богобоязненности, и отец чувствовал, что не дотягивает до нужных стандартов, что он недостаточно благочестив для профессии резника. Но известный хасидский наставник, рав Шмуэль Левитин, передал ему послание от Ребе: "Я все равно хочу, чтобы ты научился ремеслу резника. Именно то, что ты чувствуешь себя недостойным стать шохетом, доказывает, что ты достоин быть шохетом".

Со временем отец научился ремеслу резника, и вскоре это сослужило ему хорошую службу. В 1953 году, почти сразу после того, как мои родители поженились, отцу предложили работу в ортодоксальной синагоге в небольшом городке в Коннектикуте. Община не хотела нанимать официального раввина, и отец, формально числясь кантором, занимался всем, что требовалось в синагоге. В те времена он был там единственным, кто мог кошерно резать курицу, что он и делал как для своей семьи, так и для всей общины.

Отец прожил там семь лет, и ему часто звонили из секретариата Ребе, иногда даже посреди ночи, давая указания и советы, как иметь дело с членами его общины в различных ситуациях.

Помимо прочего, отец периодически издавал для общины информационный бюллетень и экземпляр каждого выпуска отсылал Ребе. Ребе прочитывал каждый выпуск и иногда комментировал содержание. Например, в бюллетене приводились инструкции по зажиганию субботних и праздничных свечей и транслитерация соответствующих благословений. Однажды отцу позвонили из секретариата Ребе и сказали, что, хотя общепринятый обычай говорить в благословении на свечи: "Благословен Ты... заповедал нам зажигать свечи субботы", Ребе отмечает, что в Хабаде говорят: "святой субботы". И Ребе подчеркивает, что даже те, кто не молится по хабадскому молитвеннику, должны включать слово "святой" в благословение на субботние свечи. И Ребе добавляет, что было бы очень хорошо предать это наставление гласности, чтобы как можно больше женщин добавляли слово "святой" в благословение при зажигании субботних свечей.

Однако связь моей семьи с Хабадом началась задолго до этого. Мой прадед отправил на учебу в Любавичи – городок в Белоруссии, давший имя всему движению, – своего сына, моего деда Йосефа Нельсона, когда тому было девять лет. В Любавичах мой дед близко познакомился с семьей Ребе Раяца и часто бывал у них дома. Несмотря на то, что он получил раввинское звание и несколько лет исполнял обязанности раввина общины в своем родном городе Бобруйске, любавичское воспитание приучило его к скромности и смирению, и годы спустя он предпочитал, чтобы его называли "реб", а не "рав". В 20-е годы он прибыл в США и на новом месте ни разу не пошел на компромисс в отношении соблюдения заповедей и обычаев. Он сыграл одну из ключевых ролей в становлении хабадской общины в Америке, а что касается его профессии – он стал маляром.

В 50-е годы, когда Ребе уже занял место своего тестя во главе Хабада, мой дед к тому времени достиг достаточно почтенного возраста, был уважаемым хасидом в хабадской общине и продолжал работать. Его попросили помочь с покраской стен в 770, и однажды он подходил к зданию, неся с собой несколько тяжелых банок с краской. Вдруг он почувствовал, что кто-то вежливо тянет его за рукав и пытается взять у него часть банок, чтобы помочь ему. Обернувшись, дед увидел, что это Ребе, только что вышедший из машины. Заметив, как мой дед с трудом несет этот груз, Ребе быстро подошел к нему, забрал несколько банок с краской и занес их в 770.

Перевод Якова Ханина