Почти сразу после того, как в 1948 году моя семья переехала в Чикаго, умер мой отец. Мне было тогда одиннадцать лет. Под конец школьного года моя мать решила вернуться назад к своей семье в Филадельфию, а меня послала в хабадскую йешиву в Бруклине. Из Чикаго в Нью-Йорк я отправился на поезде вместе с равом Довидом Либерманом, раввином "Бней Реувен", чикагской хабадской общины.

Не так давно закончилась война. В йешиве собрался самый разномастный народ: американские ребята, ребята из России и даже несколько венгерских и других нелюбавичских парней, чьи общины еще не успели создать собственные йешивы.

Я несколько раз видел Ребе Раяца до его кончины зимой 1950 года. По особым датам он вел фарбренгены у себя в квартире на верхнем этаже 770, но из-за его слабого здоровья присутствовать дозволялось лишь немногим хасидам, и разве что одному или двум посторонним удавалось проскользнуть незамеченными, прежде чем закрывались двери.

Под конец фарбренгена 19 Кислева в тот год Ребе Раяц объявил, что "все двери должны быть открыты, все должны войти". Я сумел пробраться внутрь, но его стол уже плотной стеной окружали взрослые, и мне было ничего не видно. Тогда один из старших учеников йешивы поднял меня и подержал минуту у себя над головой. Я увидел Ребе Раяца в сподеке – большой меховой шапке. Лицо его покраснело, глаза сияли. До его кончины оставалось меньше двух месяцев.

К тому времени я уже повидал и его будущего преемника, которого тогда называли Рамаш, по первым буквам слов "рабби Менахем Шнеерсон". В предыдущий Суккот кто-то показал мне его и сказал: "Это зять Ребе". В Симхат-Тору я заметил, что все хасиды следуют за ним: танцуют, когда он танцует, останавливаются, когда он останавливается.

В течение последующего года хасиды упрашивали его принять на себя руководство Хабадом, и он начал выступать на людях все чаще. На фарбренгенах, говоря о Ребе Раяце, он часто плакал и все время повторял, что праведники не оставляют своих последователей без руководства. "Пастырь не оставляет свое стадо, – говорил он. – Ребе не ушел, он здесь, с нами".

Первый раз я увидел, как он ведет фарбренген, после кончины Ребе Раяца, в последний день Песаха в 1950 году. Именно тогда я начал понимать, что он новый Ребе. Еще ничего не было решено официально, но мы все чувствовали, что он Ребе.

Мне было тогда двенадцать лет, и приближалась моя бар-мицва. Принимать посетителей на частную аудиенцию Ребе начал только незадолго до Рош-Ашана того года, а тогда еще было лето, шел месяц Тамуз. Но кто-то мне посоветовал попытаться получить его благословение.

– Как мне это сделать? – спросил я.

– Просто постучи в дверь.

И вот однажды во второй половине дня я подошел к кабинету Ребе в 770. Поначалу я просто стоял у дверей, пока кто-то из более старших учеников йешивы не заметил меня и не спросил, что происходит. Услышав мой ответ, он сказал, чтобы я не стеснялся и постучал.

Открыл мне Ниссан Миндель, секретарь Ребе. Мне показалось, что в тот момент Ребе диктовал ему письмо. Когда Ниссан Миндель увидел меня, он сразу понял, зачем я пришел, и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

– Скоро моя бар-мицва, и я прошу благословение, – сообщил я Ребе.

– Кто тебе посоветовал прийти? – спросил он.

– Один из учеников йешивы.

– Который?

Я был вынужден признаться.

До сих пор Ребе сидел в кипе, но без шляпы. После этих двух вопросов он надел шляпу, открыл ящик стола и вынул листок бумаги. Он спросил, как зовут мою мать и нашу фамилию. Было ясно, что начался "йехидус" – аудиенция хасида у Ребе.

Он спросил, где планируется провести празднование бар-мицвы, и я ответил, что в Филадельфии. Затем он дал мне указание произносить ежедневно, по крайней мере до Рош-Ашана, 71-й псалом, соответствовавший возрасту Ребе Раяца. "Где бы ты ни был, Ребе будет с тобой", – сказал он.

Спустя несколько месяцев, за два дня до Суккот, я почувствовал себя плохо. Большинство учеников йешивы уже отправились на праздник по домам. Ко мне вызвали доктора, который продиагностировал аппендицит и сказал, что я немедленно должен ехать в больницу на операцию.

Моя мать находилась в Филадельфии, и в больницу меня взяли глава нашей йешивы рав Ментлик и его шурин Моше-Пинхас Кац. Я не знал, чего ожидать, и думал, что умру. Но когда мою кровать-каталку ввозили в операционную, я услышал, как рав Ментлик говорит Моше-Пинхасу: "Рамаш попросил дать ему знать, когда начнется операция". Я понял, что Ребе будет за меня молиться, и успокоился: все будет хорошо.

Через несколько дней я вернулся в 770 на Симхат-Тору. Рав Ментлик следил, чтобы меня не толкали во время танцев. После вечерней молитвы он подвел меня к Ребе и сказал:

– Это тот ученик, который был нездоров.

– Он будет здоровым евреем! – ответил Ребе, а потом еще дважды повторил: – Он будет здоровым евреем! Он будет здоровым евреем!

На следующий день, во время фарбренгена, Ребе начал разливать вино, чтобы присутствующие сказали "лехаим" Один из моих друзей подошел и попросил "лехаим" для меня. Ребе сказал: "Он должен подойти сам". Что я и сделал.

Спустя несколько месяцев на аудиенции в честь моего четырнадцатого дня рождения Ребе спросил о моем здоровье и продолжал справляться о нем и в последующие годы. В 1956 году он послал меня и моего друга в новую йешиву в Ньюарке. Там я нередко пропускал завтрак и похудел.

На Песах я вернулся в Краун-Хайтс. Во второй половине дня, направляясь в столовую йешивы на праздничную трапезу, на выходе из 770 я столкнулся с Ребе.

– Ты уже ел праздничную трапезу? – спросил он.

– Нет, – ответил я, несколько ошарашенный.

– Там что-нибудь останется?

– Наверное.

– Наверное или точно?

Я заверил Ребе, что там еще есть еда, и наш разговор закончился.

Позже у меня появилось ощущение, что все это мне приснилось, но когда я увидел Ребе под конец праздника во время церемонии "Кос шел браха" – бокала благословения, – он, наливая мне вино, спросил: "Ты сумел тогда поесть?"

Тем летом на аудиенции в честь моего дня рождения Ребе спросил, ем ли я перед молитвой.

– Даже кусочка не ешь? – поинтересовался он.

– Иногда кукурузные хлопья, – сказал я. Он улыбнулся и посоветовал посетить доктора Зеликсона. Когда я пришел к нему, он не понял, что мне от него нужно, и начал допытываться: "Что случилось? Что сказал Ребе?" В конце концов он решил, что я выгляжу слабым, и дал мне витамины. Слава Б-гу, я все еще здоровый еврей.

Перевод Якова Ханина