Моя семья приехала в Израиль из Касабланки, когда мне было пять лет, и первые семь лет по приезде мы жили в лагере для переселенцев "Пардес Хана". Я и мой брат-близнец Элияу-Моше учились в государственной школе, но, когда мои родители поняли, насколько она далека от традиционного иудаизма, они переехали в Бней-Брак, где мы получили подобающее религиозное образование. Когда мы закончили школу в Бней-Браке, родители отдали нас в хабадскую йешиву в Лоде, а затем – в Кфар-Хабаде. В этих йешивах дети йеменских и марокканских иммигрантов учились вместе с детьми из старых российских хабадских семей.

И так мы познакомились с миром Хабада, вобрали в себя его дух и со временем восприняли хабадский образ жизни и стали верными хасидами Ребе. И поэтому ничего удивительного не было в том, что я присоединился к группе учеников йешивы, направлявшихся в Нью-Йорк ко двору Ребе по программе, которая сейчас так и называется: квуца ("группа"). Мы прибыли в 1965 году, и я пребывал в полном восторге от того, что первым из семьи Малка увижу Ребе.

Несколько недель спустя, после Рош-Ашана, один из моих друзей спросил, не могу ли я помочь построить сукку Ребе. "Но чтобы не смотреть по сторонам и не задавать вопросов", – предупредил он. Конечно же, я согласился, удивляясь про себя, как это я – простой и наивный ученик йешивы – удостоился выполнять работу для самого Любавичского Ребе.

Первым делом мы принесли из подвала 770 на второй этаж стены сукки. Раньше на втором этаже жил Ребе Раяц, и там я впервые повстречал его вдову – ребецин Нехаму-Дину, тещу Ребе, преемника ее мужа. Вплоть до кончины ребецин Нехамы-Дины в 1971 году Ребе проводил праздничные трапезы в ее квартире, а на балконе этой квартиры мы строили для них сукку.

Затем мы построили сукку около дома Ребе на Президент-стрит. Дверь нам открыла жена Ребе, ребецин Хая-Мушка. Ее я тоже видел в первый раз. Когда мы закончили работу, она принесла нам фрукты и другие угощения. "Вы много работали", – объяснила она, приглашая отведать ее еду. Позже один из секретарей Ребе вручил мне конверт, где лежали двадцать пять долларов. "Это от ребецин", – сказал он. Ребецин не хотела, чтобы для нее работали бесплатно.

Теперь, когда я знал правила, в Симхат-Тору меня позвали в квартиру Ребе Раяца помочь расставить столы. С тех пор меня приглашали на разные работы для Ребе и его семьи.

В тот год я помогал в доме Ребе с предпасхальной чисткой, во время седера выполнял обязанности официанта, а под конец помогал убрать квартиру. Во время седера, закончив очередную раздачу блюд, я ел за одним столом с Ребе и самыми почтенными хабадниками. Ребецин Нехама-Дина дала мне указание поставить полный набор во главе стола. Это было место Ребе Раяца, остававшееся теперь свободным. Справа и слева от этого места по обеим сторонам стола сидели его зятья – Ребе и рабби Шмарьяу Гурари.

Каждый раз, когда я приносил что-нибудь Ребе или уносил его тарелку, он обязательно говорил "спасибо". Мы, естественно, обслуживали Ребе первым, но он не прикасался к еде, не удостоверившись, что все остальные, включая нас, официантов, получили свою порцию. Я понимал далеко не все, что говорилось на идиш за другим концом стола, но вся атмосфера в комнате была просто волшебной.

В праздник Шавуот меня снова попросили помочь во время трапез, но на этот раз я с сожалением отказался. Ребе хотел, чтобы в первый вечер праздника хасиды разошлись по всему городу, посетили синагоги за пределами Краун-Хайтса, чтобы они там пели и танцевали с прихожанами, помогая исполнить заповедь "веселиться в праздники", и делились с ними хасидскими объяснениями Торы. Такие походы называются таалуха ("марш"). Я решил пойти на таалуху, даже если это означало, что придется пожертвовать праздничной трапезой.

Ко времени моего возвращения в 770 я еще не молился и не ел. И вдруг мне сказали, что меня хочет видеть Ребе. Очевидно, он заметил мое отсутствие за трапезой.

Лестница на второй этаж 770 была забита хасидами, которые вернулись с таалухи и ждали, когда Ребе выйдет и поприветствует их. Подойти к Ребе было совершенно невозможно. Тогда меня подняли на руки и передали от одного другому над головами, пока я не оказался перед Ребе.

"Ты уже молился?" – спросил он, подразумевая, что, если я закончил вечернюю молитву, то могу присоединиться к трапезе за его столом! Я ответил, что еще не молился, но, прежде чем он вышел, Ребе еще раз справился, готов ли я пойти поесть. Меня поразила его забота, как будто я был его собственный сын, а ведь я всего лишь время от времени помогал ему по дому!

Тем летом президент Израиля Залман Шазар пришел к Ребе с официальным государственным визитом. Перед его прибытием Лейбл Гронер, секретарь Ребе, попросил меня помочь приготовить кабинет Ребе. Я и еще несколько ребят принялись за работу, складывая и убирая груды книг, которые Ребе или получил в подарок, или по которым учился. Затем, вручив мне несколько занавесок для стен и окон, Лейбл Гронер попросил меня остаться, чтобы закончить последние приготовления.

В какой-то момент я заметил в полуоткрытом ящике стола Ребе пачку фотографий. Присмотревшись, я увидел семейную фотографию моих знакомых. "Очевидно, люди присылают Ребе свои семейные фотографии", – подумал я и решил тоже прислать Ребе фото нашей семьи. Я написал родителям, и вскоре они прислали мне фотографию всей семьи Малка, которую я поместил в красивую рамку.

Перед возвращением домой, я пришел к Ребе на частную аудиенцию. Войдя в его кабинет с моим письмом, я отдал ему также и фотографию в рамке, запечатанную в конверт с посвящением и именами всех членов семьи на обороте. Ребе прочел мое письмо, дал мне благословение, а затем открыл конверт. Он посмотрел на фотографию, помешкал мгновение, а затем вынул ее из рамки и положил на стол. Держа рамку в руках, Ребе сказал: "Когда евреи исполняли заповедь приносить первинки своих плодов в Храм, согласно Мишне, богатые приносили их в золотых и серебряных корзинках, а бедные – в корзинках из ивы. Ивовые корзинки отдавались священникам вместе с плодами, а дорогие корзинки возвращались владельцам".

И, отдавая мне рамку, он добавил: "Я беру фотографию, но, как это было с богатыми, возвращаю рамку тебе". И когда Ребе вернул мне рамку, я почувствовал себя богачом.

Перевод Якова Ханина