Встречи с Ребе

И вдруг мы задумались: а нет ли связи между этой ужасной болезнью и необычным предложением Ребе?..

Подошла моя очередь идти к Ребе на частную аудиенцию, которая пошла очень неожиданно. Вместо того, чтобы спрашивать, изучаю ли я хасидизм, чем я занимаюсь в йешиве, Ребе начал задавать вопросы о том, чего я не делал.

Я был в отчаянии. Эта суббота была, наверное, худшей в моей жизни. Я поднялся на второй этаж Хабад-хауза, откуда открывался вид на концертный зал, и, глядя на него, подумал: "Исроэль, видишь это здание? Завтра оно станет сценой твоего провала".

Было уже около двух часов утра. Жена Ребе, Ребецин Хая-Мушка, подняла трубку, и я начал разговор с извинений…

Во Франции задавались вопросом: "Как это может быть, чтобы раввин в Нью-Йорке был таким экспертом в североафриканской политике?!"

Я хотел пожаловаться, что работы слишком много, и попросить о благословении, чтобы стало легче, но как только я сказал, что работы много, Ребе прервал меня: "Очень хорошо!" И я уже не стал продолжать…

Ребе дал им благословение, и мы собрались уходить. Все это время я не промолвил ни слова. И вдруг Ребе сказал: "А раввин, который пришел с вами, пускай останется..."

Я ощущал, что помимо моей работы под началом министра просвещения, я еще отвечал перед как бы супер-министром, который требовал от меня отчета.

Я прежде всего ученый. Я не верю во всякие фокусы, магию и колдовство. Но когда я вернулся домой, жена посмотрела на меня с изумлением, словно спрашивая, все ли в порядке. "У меня в мозгах только что пошуровали", – сказал я.

Если меня спросят, так еврейский феминизм начался с Ребе! Кто ободрял и вдохновлял женщин, как Ребе? Кто, как он, говорил о женщинах, объяснял своим хасидам, что исключение женщин из общественной жизни опасно для еврейства?

Во время судебной борьбы, когда решалась судьба библиотеки Ребе, каждый день Ребе ездил молиться на Оэле своего тестя, Предыдущего Ребе. Но в один прекрасный день такая поездка была отменена…

Я знакомил студентов с литургическими поэмами – со святыми, проникновенными гимнами Шломо ибн Габироля и других. Мне казалось, что, занимаясь этим, я выполняю важную духовную миссию. Я знал, что Ребе всегда поддерживал и поощрял подобную работу в академических кругах и среди интеллектуалов.

Обычно перед фарбренгеном рядом с местом, где сидел Ребе, на стол ставили тарелку с кексом и стакан, а на пол – бумажный пакет, в котором находилась бутылка вина. Но в этот раз там не было ничего…

Во время аудиенции отец спросил: "Я вижу, как Ребе постоянно занят. Чего именно он пытается достичь? В чем цель Ребе?"

Меня всегда поражало, как, стоило появиться у ребецин в гостях, она тут же полностью сосредотачивалась на тебе. Телефон в это время мог надрываться, но ее внимание целиком принадлежало тому, кто находился перед ней.

За день до возвращения в Израиль, я решил, что не могу уехать, не повидав Ребе. Я позвонил его секретарю и заявил, что мне нужна аудиенция. "Приходи в 2 часа утра через шесть недель", - ответил секретарь.

Бразильские раввины – никто из них, впрочем, там не родился, – говорили мне, что волосы вырастут у меня на ладонях, прежде чем в Бразилии будет йешива…

Я не верил, что существует какое-либо средство исправить этот мой недостаток, и потому сказал Ребе: "Вы не можете мне помочь". "Может быть, и не могу, – сказал он. – Но я могу попытаться".

Когда возник вопрос, связанный с бухгалтерией, Ребе сказал: "Спросите Шломо". Секретарь ответил, что он очень болен, но Ребе сказал: "Я знаю. Спросите Шломо".

Ребе дал нам благословение на свадьбу и сказал, что хочет сделать нас своими посланниками в Бразилии. Я чуть не свалилась в обморок. Мы столько перенесли, чтобы попасть в Америку, а теперь Ребе просит нас уехать!

Будучи студентом, я однажды спросил Ребе о том, как лучше всего справляться с перепадами настроения. Я ожидал, что Ребе недвусмысленно скажет, что печаль — это плохо. Но ответ Ребе оказался совершенно неожиданным…

"Ничего тайного тут нет, – ответил мне Ребе. – Это уж вы должны решать, будет ли целесообразно обнародовать этот факт: некоторых это может побудить к такому же пожертвованию, а другие именно из-за этого могут отказать вам в поддержке".

"Я слышал всякие истории о чудесах, которые вы якобы совершили. Возможно ли, что все они правдивы?" Я подумала, что это довольно неприличный вопрос. Но Ребе совершенно не выглядел задетым.

Рав Файнштейн пригласил меня в свой кабинет, где он собирался выбрать пару своих книг и сделать подарочную надпись. Он задумался на минуту, выбирая слова. "Когда пишешь Ребе, надо быть очень осторожным", – заметил он…

В критических ситуациях моя жена может быть очень напористой. Она вернулась в палату, из которой ее недавно выгнали, дала телефон палаты секретарю Ребе и, когда раздался звонок, приложила трубку к моему уху…

"То, что человек видит, дает ему большее удовлетворение, чем пища, – сказал мне Ребе. – Когда в доме есть что-то позитивное, это влияет на весь дом".

Мне всегда хотелось соблюдать шаббат, но в 70-е годы, в Калифорнии, на каждой работе, куда мне удавалось устроиться, требовалось работать по субботам. Обстоятельства, как мне казалось, были против меня…

Ребе одобрил получение мною докторской степени, заметив, что докторат важен "для престижа". Услышав это, я удивилась и спросила: "Я прочитала в хасидском учении, какое первостепенное значение имеют скромность и смирение. Не будет ли погоня за престижем неправильной мотивацией?"

Ребе спросил, чем я занимаюсь, и я рассказал о моей работе в Рамат-Хейн. "Не там ли находится школа "Блих"?" – спросил он. Я очень удивился, что раввин в Нью-Йорке знает о ней.

Наша аудиенция у Ребе длилась не более десяти минут, но она перевернула всю нашу жизнь.

Моим родителям сказали, что их дочь не проживет и года, если ее не лечить, но если провести хирургические процедуры, которые как раз были недавно разработаны, ее жизнь можно немного продлить…

Некоторые полагают, что падающий со временем общий духовный уровень означает, что наше поколение уже не способно на такую же молитву, как предыдущие поколения. И, направившись к Ребе незадолго до Рош-Ашана, я решил спросить его, правы ли они...

Услышав, что моя семья выехала из Советского Союза в 1964 году, все говорят мне, что это невозможно, что в это время никто из евреев не мог оттуда уехать…

Находившиеся в то время в Париже хасиды попросили его провести с ними фарбренген. Он согласился, и фарбренген продолжался всю ночь. Он попросил нас назвать наши имена и подробно рассказал о мистическом значении каждого имени…

Одно из моих самых ярких воспоминаний детства относится к 1973 году. Мне тогда только исполнилось шесть лет, и в субботу перед 9 Ава отец взял меня с собой на фарбренген к Ребе…

Что происходит, я узнал, только вернувшись домой по окончании Йом-Кипура, когда жена сказала, что мне пришла срочная повестка. Я тут же переоделся в военную форму и перед выходом написал Ребе, что иду на войну, и попросил благословение на благополучное возвращение.

В 1977 году несколько выпускников нашей ешивы решили пойти в армию и посвятить себя тому, чтобы вооруженные силы Израиля приобрели более еврейский характер. После консультации с несколькими известными раввинами к ним присоединился и я…

Это был для меня переломный момент. Наполнить Тору жизнью, увидеть и показать ее яркой, красочной, идущей в ногу со временем, стало главным в моих занятиях в йешиве, а потом и во всем, что я делал с тех пор, как услышал эту беседу Ребе.

Ребе сказал, что выход в свет нашего издания Тании до 19 Кислева исправил то, с чем не смогли справиться во времена Алтер Ребе…

Я показал Ребе список, состоявший из нескольких предложений от сватов. Как ни странно, Ребе не одобрил ни одно из них. Вместо этого он сказал, что хочет сделать свое собственное предложение…

Ребе взглянул на мою записку, а затем сказал: "Если ты будешь хорошей девочкой, это будет хорошо и для них". "Я хорошая девочка!" – воскликнула я, прежде чем меня потеснили…

Мы начали соблюдать заповеди и, будучи единственной ортодоксальной семьей в городе, вскоре задумались о переезде и занялись поисками места, которое бы более подходило для наших религиозных нужд…

Отец умер в пятницу, а последний раз я видела его в предыдущую среду. И у меня так и не появилось ощущения завершенности. Но когда я рассказала мой сон Ребе, он объяснил мне: "На самом деле ты сама знаешь ответы, которые отец дал бы тебе".

Йони провел в больнице около месяца. Наконец моей жене сказали: "Видите ли, госпожа Гольдштейн, больше мы не можем держать его здесь…"

Хотя там собрались, как казалось, тысячи людей, я была уверена, что Ребе ожидает меня, и когда подошла моя очередь, объявила с изрядной долей самоуверенности: "Я – та девочка, которой вы дали указание соблюдать кошер..."

Однажды мне позвонил мой дядя и сказал, что Ребе спрашивает, из тех ли я хасидов, которые обращаются к Ребе только в том случае, когда у них появляются проблемы…

Мы пробовали все и продолжали задавать вопросы, пока не получали удовлетворяющие нас ответы. А затем рав Фогельман отправил нас на Йом-Кипур в Краун-Хайтс…

Спустя много месяцев после этой истории я написала Ребе письмо об очень личной проблеме. А получив ответ, увидела, что в конце письма Ребе добавил постскриптум: "А что происходит с девочкой в Нью-Джерси?"

Мне казалось, что единственный доступный способ в такой ситуации – давить на советское правительство, но Ребе знал лучше и предсказал, что все мои усилия в этом направлении окажутся бесплодными…