Отучившись в знаменитой иерусалимской сефардской йешиве "Порат Йосеф", в возрасте восемнадцати лет я поступил в коллель (раввинскую семинарию продвинутого уровня) "Тора Веораа" в Тель-Авиве, где со временем сдал экзамены на звание раввина. Возглавлял этот коллель рав Овадья Йосеф, которого как раз тогда выбрали на должность главного раввина города.

В 1977 году несколько выпускников нашего коллеля решили пойти в армию и посвятить себя тому, чтобы вооруженные силы Израиля приобрели более еврейский характер. После консультации с несколькими известными раввинами к ним присоединился и я.

Пройдя ускоренный курс обучения, мы получили звания офицеров в армейском раввинате. Отслужив в 460-й бригаде – тренировочном бронетанковом подразделении, – я был назначен раввином 162-й дивизии, а по прошествии времени – соединения "Мерхав Шломо", со времен войны Йом-Кипура охранявшего южную часть Синайского полуострова. В обязанности раввина такой большой воинской части входили обеспечение военнослужащих кошерной едой, надзор за синагогами и праздничными службами, распространение основных религиозных принадлежностей – тфилин и свитков Торы – для всех, кто бы в них ни нуждался и где бы ни находился – на больших базах и на самых отдаленных форпостах. Я отвечал также за все, что относится к еврейскому закону: браки, принятие иудаизма, траур, погребальная служба, которая всегда должна быть готова к тому, чтобы опознать и похоронить погибших как полагается.

Когда я еще только начал службу в 460-й бригаде, Израиль подписал мир с Египтом и разрабатывались планы эвакуации Синая. Организация всей передачи полуострова означала, что мы должны были сотрудничать с египетскими офицерами, и, зная арабский, я установил приятельские отношения с некоторыми из них. Общаясь с ними, я узнал много полезных сведений, которые передал израильской разведке.

В 1981-м году на исходе Йом-Кипура в мой кабинет вошел лейтенант, пожаловавшийся на то, что его заставили работать в этот святой день. Название его подразделения оказалось мне незнакомым. Вообще у меня были отличные, открытые отношения со всеми старшими офицерами, и, как мне казалось, они никогда от меня ничего не скрывали, поэтому я удивился.

Попросив лейтенанта подождать в кабинете, я отправился к командиру нашего "Мерхав Шломо": "У меня тут лейтенант, который утверждает, что его заставили работать в Йом-Кипур, но подразделение мне не знакомо!"

Я назвал подразделение, и на лице командира отразилось изумление. Я понял, что вляпался во что-то крайне секретное. Как оказалось, это подразделение, о существовании которого знали всего несколько человек во всей стране, занималось подпольной деятельностью по всему Синаю. Среди посвященных был Гад Навон, первый главный раввин Армии обороны Израиля. Как оказалось, он дал им разрешение работать в Йом-Кипур, поскольку запрет работы отменяется в случае опасности для жизни, а их миссия была жизненно важной для множества людей.

Прошло еще примерно полгода. Приближалось воскресенье, когда Израиль должен был выйти из Синая. В четверг вечером я внезапно вспомнил, что на двери здания, стоявшего отдельно от других и принадлежавшего этому секретному подразделению, осталась неснятая мезуза. Как правило, здания, которые были построены на наших базах, сносить не следовало, но раввинат дал указание унести все, что имело какое-либо отношение к иудаизму: святые книги, мезузы, – чтобы не дать египтянам возможность осквернить их.

Не будучи уверенным, заслуживает ли снятие мезузы того, чтобы за этим специально отрядить в такую заброшенную местность вертолет, я обратился к главнокомандующему соединения. "Что скажет главный армейский раввин, то мы и сделаем", – сказал он, добавив, что в любом случае собирается туда лететь, так что, если понадобится, я могу его сопровождать. Я спросил рава Навона, и он дал указание снять мезузу, так что на следующий день я отправился на вертолете на уединенную военную базу секретного подразделения.

По окончании субботы начался исход Израиля из Синая со всеми сопутствующими горькими эмоциями. Когда все было кончено, мы вручили ключи египетскому представителю капитану Мамду.

В процессе подготовки эвакуации я оказался в числе тех, кто принимал группу официальных американских представителей организации Израильского займа, посетивших наш район. В качестве ответного благодарственного жеста они пригласили армейскую делегацию в США, и мне была оказана честь попасть в число девяти офицеров, поехавших в это путешествие через неделю после нашей эвакуации с Синая весной 1982 года.

Офицеры много слышали о Любавичском Ребе и хотели воспользоваться возможностью повидаться с ним. В наших планах воскресенья были свободны, и нам назначили аудиенцию в первое воскресенье по прибытии в Нью-Йорк. Это была первая моя аудиенция у Ребе, хотя ранее я уже побывал в Нью-Йорке с женой и сыном, и мы видели его в Краун-Хайтсе.

Аудиенция заняла девять минут, то-есть, по хабадским меркам, была довольно долгой. Секретарь Ребе несколько раз заходил в кабинет, намекая, что нам пора закругляться, но Ребе жестом показывал, что все в порядке. В какой-то момент Ребе обратился ко мне, назвал секретную базу и спросил: "Так вы сняли оттуда мезузу?"

По спине у меня прошел холодок. Из нашей группы только двое офицеров знали, о чем речь, и они оба выразительно посмотрели на меня – с ужасом и подозрением. Но я сам был потрясен не меньше их. После того, как я узнал о существовании этой базы, меня долго мурыжили в службе безопасности, и я никому никогда о ней не рассказывал.

Заметив мою реакцию, Ребе попросил поговорить наедине с более старшим из этих двух офицеров – полковником Амрамом Мицной. Мы все отошли в сторону, и, пока Ребе беседовал с ним, смотрели со стороны. Ребе был краток, но вежлив, и на меня не могла не произвести впечатление мягкая, приятная манера, в которой он обсуждал ситуацию.

Позднее Мицна передал нам в общих чертах, о чем шел разговор. Ребе заверил его, что информацию об этой базе он получил не от меня. И чтобы не оставалось сомнений, что у него свои источники информации – включая то, что мы и вообразить себе не могли, – Ребе поведал Мицне о чем-то личном, о чем, кроме самого полковника, знал еще только один человек. Рассказывая об этом, Мицна опустил все детали, но не смог скрыть свое изумление и потрясение.

Мы все чувствовали воодушевление и радость от того, что нам повезло встретиться с этим великим человеком. Я продолжал общаться с остальными членами нашей делегации в последующие годы, и все они говорили, что впечатления от этой аудиенции остались с ними навсегда.

Я провел немалое время в домах нескольких выдающихся мудрецов Торы и еврейских лидеров, но ощущение величия и святости Ребе, которое я испытал в его присутствии, не сравнить ни с чем. Я увидел, что для него раскрыто все, и, вспоминая об этом, я снова чувствую, как по спине у меня пробегает холодок.

Перевод Якова Ханина