На исходе Йом-Кипура в 1963-м году я сделал предложение моей будущей жене. Ее звали Голда Кац. Ее семья жила в Чикаго. Нас познакомили за год до этого, и через несколько месяцев знакомства я был готов жениться на ней. Я тогда только окончил юридический факультет Нью-Йоркского университета, сдал экзамены в адвокатской коллегии и, ожидая их результатов, начал работать адвокатом в столице, в Вашингтоне, в министерстве юстиции США.

Когда мы позвонили родителям Голды, чтобы сообщить радостные новости, ее мать была очень рада и поздравила нас, а затем со мной поговорил ее отец. Он разговаривал со мной очень тепло, но я заметил, что он не сказал традиционное "Мазал Тов", и я понял, что тут кроется что-то еще.

"Я уверена, что он собирается попросить тебя встретиться с Любавичским Ребе прежде, чем он вообще будет рассматривать возможность нашего брака", – объяснила Голда. Она мне уже говорила до этого, что ее отец, Янкель Кац, – хасид, поддерживающий Любавичское движение, и что у него очень сильная связь с Ребе. В общем, мы могли думать, что обручились, но мой будущий тесть еще ничего не решил. И он действительно сказал мне: "Смотри, прежде всего ты просто обязан встретиться с Ребе".

Я вырос в Краун-Хайтсе, я видел Ребе много раз. Я ходил в местную школу, но по вечерам учился в йешиве "Хаим-Йосеф", которая располагалась рядом с домом 770 на Истерн парквее – штаб-квартирой Хабада. Я молился в 770 множество раз, когда Ребе был там, но ни разу не пересекался с ним непосредственно.

Спустя неделю, в полупраздничные дни праздника Суккот, мы все – Голда, ее мать и я – ждали на Истерн Парквей рядом с 770, пока ее отец находился внутри с Ребе. Уже после полуночи он вышел и сказал мне, что Ребе хочет меня видеть.

Прежде чем я зашел внутрь, отец Голды проинструктировал меня: "У Ребе в кабинете оставайся стоять и не пожимай ему руку. Таков обычай". Но когда я вошел, Ребе поднялся, пожал мне руку и пригласил присаживаться.

Он встретил меня широкой улыбкой, которая, как я понимаю, должна была помочь мне почувствовать себя свободно. Но, естественно, она не помогла. Находиться с ним в комнате было страшновато, тем более, что я понимал цель этой беседы: отец Голды попросил его оценить меня и решить, подхожу ли я Голде.

Ребе взглянул на моего будущего тестя и жестом показал, что хочет остаться со мной наедине. Я и глазом не успел моргнуть, как оказался с Ребе один на один.

Первое, что он спросил, это говорю ли я на идиш. Я ответил, что говорю, но мой английский значительно лучше.

"Хорошо. Тогда я буду с тобой говорить на идиш, а ты можешь говорить по-английски, – предложил Ребе. – Если не поймешь какое-нибудь слово, я переведу. Не стесняйся сказать, если не поймешь".

Он хотел знать все о моей жизни. Я рассказал ему, что рос в Краун-Хайтсе и упомянул, что в то время моя мать, к несчастью, была прикована к постели, у нее был рассеянный склероз. Он очень интересовался всеми подробностями о болезни моей матери: затронуты ли были ее зрение и слух, какие еще функции организма оказались поражены, какой диагноз ей поставили изначально. Рассеянный склероз проявляется у разных людей по-разному, и, как мне кажется, Ребе пытался собрать об этой болезни как можно больше информации, поскольку имел дело с другими людьми с тем же диагнозом.

"А чем ты зарабатываешь?" – спросил он меня. Когда я ответил, что работаю юристом в министерстве юстиции, он спросил, встречался ли я с генеральным прокурором. А я действительно встречался.

После того, как я прошел собеседование в министерстве юстиции, мне кто-то позвонил и, представившись генеральным прокурором, предложил работу. Я был уверен, что это один из моих приятелей. Они все были хорошими имитаторами и пародистами, и один из них замечательно копировал акцент Кеннеди.

– Хорош придуриваться, – сказал я. – Кто это такой?

– Давайте, я дам вам свой номер в Вашингтоне, и вы мне перезвоните, – предложили мне на другом конце провода.

Вот так я и получил работу в министерстве юстиции от самого генерального прокурора Роберта Кеннеди. Его брат, президент Джон Кеннеди, был тогда еще жив.

Ничего этого я Ребе не рассказал, но описал ему встречу, которая состоялась у меня с Робертом Кеннеди однажды в пятницу пополудни. Приближался вечер, а он хотел продолжать, но я сказал:

– Прошу прощения, но я соблюдаю шаббат и должен попасть домой до вечера.

– Никаких проблем, – заверил он меня. – Давай встретимся завтра.

Я объяснил, что это все еще будет шаббат, и предложил встретиться в воскресенье.

– А это уже мой день отдыха, – заявил он. – Как насчет понедельника?

Я рассказал Ребе эту историю, и он улыбнулся. Министерство юстиции явно интересовало его, особенно учитывая, что оно занималось определенными вопросами, касающимися религии, и Ребе беспокоился, каково будет отношение в министерстве к этим вопросам. То, что Кеннеди понимал значение соблюдения религиозных правил и с уважением относился к ним, было важно для Ребе.

Я сказал ему, что вообще-то гораздо больше, чем с генеральным прокурором, я имел дело с Джоном Дугласом.

"Сенатор из Иллинойса, Пол Дуглас, не его ли отец?" – уточнил Ребе. Я был поражен, что он это знал.

Еще больше я был поражен тем, насколько хорошо Ребе знал всю политическую кухню Вашингтона. Он очень хорошо был знаком со всем, что там происходило, и мы много говорили об этом. Он хотел знать, чем конкретно я занимаюсь, хожу ли я в суд, как общаюсь с Кеннеди и так далее.

"Я всего лишь простой юрист, – пытался я объяснить, – я еще даже не знаю, прошел ли я экзамены".

Ребе только улыбнулся и ничего не ответил. На следующий день, должен заметить, в "Нью-Йорк Таймс" опубликовали список всех, кто успешно сдал экзамен в адвокатской коллегии Нью-Йорка, и там стояло мое имя.

Пока мы говорили, Ребе полностью был сосредоточен на разговоре. Казалось, кроме меня для него ничего больше не существовало. Это меня поразило.

Он посоветовал мне выделить себе время для регулярных занятий Торой.

"Неважно, сколько, – сказал он. – Главное, что ты выберешь себе время и твердо будешь знать, что это время будет посвящено изучению Торы".

Наконец он заговорил со мной о Голде, потом поднялся и протянул руку. "Это хорошая пара, – сказал он. – Мазал Тов!"

Мне казалось, что разговор длился несколько минут, но когда я вышел, мой тесть промок от пота. Он не мог понять, почему Ребе держит меня так долго. Он забежал в кабинет Ребе и провел там короткое время. Я успел сообщить Голде и ее матери, что Ребе сказал: "Мазал Тов!", так что вроде как мы можем жениться. И тут вышел мой тесть, и мы наконец услышали, как он сказал: "Мазал Тов!"

Перевод Якова Ханина