В географическом смысле я выросла вдали от Ребе, но в нашей жизни он постоянно играл самую важную роль. В 1958 году мои родители приехали в Милан в качестве его посланников, и вся их жизнь вращалась вокруг него. Мой отец, рав Гершон-Мендл Гарелик, приезжал к Ребе в Краун-Хайтс при любой возможности, но у моей матери, Баси, это получалось далеко не так часто.

Отец в присутствии Ребе каждый раз был вне себя от счастья. Иногда он приезжал только для того, чтобы принять участие в фарбренгене, и уже этого хватало ему с лихвой. С другой стороны, моей матери хотелось персонального внимания. Приезжая в Краун-Хайтс, она каждый день приходила в 770, чтобы увидеть Ребе, и он приветствовал ее кивком или улыбкой или даже обменивался с ней парой слов.

Но после того, как я вышла замуж и поселилась в Краун-Хайтсе, мать, приезжая к нам и возвращаясь домой после посещения 770, говорила: “Не думаю, что Ребе меня узнал сегодня”. Ребе, казалось, не обращал на нее внимания, и ее мучили сомнения: с ростом общины и все большим количеством людей, приходивших к Ребе, помнил ли он, кто она такая. “Да ладно тебе, ма, – возражала я. – Конечно же, он узнал тебя. Ребе прекрасно знает, кто ты”.

Но иногда и у меня закрадывались сомнения. Когда я прихожу к нему с отцом, он знает, что я дочь Гершона-Мендла Гарелика. Когда я прихожу к нему с мужем, он знает, что я жена Гилеля-Довида Крински, который по личному указанию самого Ребе создал организацию JEM (Jewish Educational Media), занимавшуюся радиотрансляцией фарбренгенов. Тем более, мой свекор был одним из секретарей Ребе. “Но, если бы я пришла без них, – задумывалась я, – не уверена, что он знал бы, кто я такая”.

В 1988 году вернула свою святую душу Создателю ребецин Хая-Мушка, жена Ребе. В результате Ребе перенес большую часть своей деятельности из 770 к себе домой, где он теперь вел молитвы и раздавал доллары на благотворительность. Когда моя мать приехала в Нью-Йорк, мы вместе отправились к нему домой, чтобы получить от него доллары. Мать шла первой, а я следовала за ней, держа на руках моего сына Меира, которому тогда было всего несколько месяцев.

Когда подошла наша очередь, Ребе вручил моей матери доллар, и она направилась к выходу. Тем временем Ребе, протягивая мне доллар, сказал: “Кажется, твоя мать думает, что я ее не узнал сегодня”.

Я застыла. Я знала, что, если скажу об этом матери позже, она мне даже не поверит. И я стояла, не шевелясь. Затем позвала приглушенным голосом: “Ма… Ма…”

Лейбл Гронер, секретарь Ребе, громко объявил: “Ребецин Гарелик, вас зовет дочь”. Моя мать вернулась, и Ребе, широко улыбаясь, обратился к ней: “Я говорил вашей дочери: выглядит так, словно вы думаете, что я вас сегодня не узнал”.

Мы уходили совершенно ошеломленные. Улыбаясь, я спросила: “Ну что, ма, узнал тебя Ребе сегодня?”

Даже сейчас, когда я смотрю видеозаписи Ребе, где он раздает доллары, я ощущаю благоговение от того, как он полностью сосредотачивает свое внимание на человеке, находящемся перед ним. Отец сказал бы, что Ребе видит человека насквозь. Мы с матерью сомневались, узнает ли нас Ребе, и он не просто увидел, что нам нужно подтверждение его узнавания, но дал нам это подтверждение именно так, как нам это требовалось.

Задолго до этого случая, перед самой моей бат-мицвой, Ребе проявил ко мне такое же внимание. Мы с моей сестрой-двойняшкой Сошей уехали из дома в Питтсбург, чтобы учиться в школе, директором которой был наш дед, раввин Шолом Познер. Наш день рождения приходился на следующий день после Рош-Ашана, а за месяц до этого приехал из Милана с визитом наш отец. Когда мы встретились с ним в Нью-Йорке, он сказал нам: “Давайте сядем и напишем письмо Ребе”. Мы знали, что те, кто пишет Ребе, получают от него ответное письмо с благословением, и такая перспектива привела нас в восторг. Мы взяли по листу бумаги, и отец начал объяснять, что писать и как писать. Вначале следует писать карандашом, чтобы легче было исправлять, а потом переписать набело ручкой столько раз, сколько потребуется, пока не будет никаких ошибок. Вдруг он замолчал, а затем сказал: “Я думаю, будет лучше, если вместо двух отдельных писем вы напишете одно совместное письмо”. И он объяснил, что Ребе – глава всего мирового еврейства, и у него каждая секунда на счету, поэтому мы не хотим отнимать у него время на чтение дополнительного письма.

Кто же будет писать письмо? Очевидно, Соша, которая родилась на десять минут раньше меня и, соответственно, является старшей сестрой. Мы решили, что она напишет письмо, а потом в конце мы обе подпишемся.

Была я довольна таким раскладом? Не очень-то. Я считала, что мой почерк лучше, и вообще хотела написать мое собственное письмо. Но я доверяла отцу, и если он полагал, что два письма отнимут у Ребе слишком много времени, то безусловно был прав. И я ничем не показала свое разочарование. Сестра написала письмо, я подписалась, и тем мое участие ограничилось. Затем мы вернулись в Питтсбург.

Через несколько недель дедушка сообщил, что от Ребе пришло письмо, адресованное нам обеим. Наш отец объяснил, как следует приготовиться к тому, чтобы открыть письмо от Ребе, в том числе надеть наши субботние платья, что мы и сделали, отправляясь к нашим дедушке с бабушкой домой.

Открыв конверт и вынув письмо, мы увидели, что внутри есть еще что-то. К нашему изумлению, мы вытащили второе письмо! Ребе написал два письма с благословениями по поводу нашей Бат-Мицвы: одно, адресованное моей сестре, а другое – мне!

“Как он узнал?! – поразилась я. – Откуда ему стало известно, что я хочу письмо лично для себя?”

Он знал, потому что он – Ребе, а Ребе имеет связь с каждым, независимо от возраста и обстоятельств. Он прекрасно понимал, о чем может думать двенадцатилетняя девочка.

Сейчас я еще более благодарна ему, что у нас с сестрой есть у каждой свое письмо. Я показываю его моим внучкам и многим другим девочкам возраста Бат-Мицвы, которые просят меня посмотреть на него. Я всегда с радостью демонстрирую его, и мне никогда не надоедает рассказывать эту историю.

А моя сестра была такой щедрой, что разрешила мне оставить у себя и конверт.