Впервые я посетил Северную и Южную Каролину учеником йешивы в семидесятых в рамках хабадской летней образовательной программы, и уже с тех пор у меня стали складываться дружеские отношения с жителями обоих штатов. После того, как я женился, мы с моей женой Марьяшей начали обдумывать возможности переехать в Шарлотт, крупнейший город в Северной Каролине, чтобы стать там постоянными хабадскими посланниками. Секретарь Ребе, рав Ходаков, сказал, что следует серьезно рассмотреть такой план. Тогда мы написали об этой идее Ребе, он дал нам благословение и наказ первым делом построить там микву.

Спустя несколько лет наша миссия уже охватывала районы за пределами Шарлотта. Шел 1988 год, и я прибыл в Краун-Хайтс, чтобы увидеться с Ребе. Это было в период траура после кончины ребецин Хаи-Мушки, и молитвы проводились у них дома. После молитвы Ребе раздавал доллары, чтобы побудить людей делать пожертвования на благотворительные цели. Когда подошла моя очередь, Ребе взглянул на меня, вручил мне дополнительный доллар и, взмахнув рукой, сказал: "Это на весь штат".

Вернувшись домой, я сказал жене: "Хабад откроется в Роли". Ребе сказал "на весь штат", значит надо было открывать отделение Хабада в столице Северной Каролины – городе Роли.

Той же ночью я прослушал сообщение на автоответчике. Еврейский юрист, житель Роли, сообщал, что в этот день прошло заседание руководящего комитета его общины "Шаарей Исраэль", и они решили, что хотят действовать совместно с Хабадом. Так что слова Ребе "это на весь штат" были не просто мимолетным замечанием, а ясно указывали на то, что происходит нечто значительное, и нам следует отреагировать соответственно. И действительно, вскоре "Шаарей Исраэль" слилась с Хабадом, и в Роли прибыл хабадский посланник Пини Герман.

Мы продолжали расширяться и в дальнейшем, но в 1991 году не смогли оплатить вовремя счета строительной компании. Я держал это в тайне, но мы столкнулись с серьезными финансовыми проблемами. Эти проблемы давили мне на психику, и в конце концов я сообщил жене, что ситуация требует моего присутствия у Ребе на Симхат-Тору. Договорившись с другими хабадскими раввинами, чтобы они проводили вместо меня службы в синагоге, я сел в машину и с двумя из наших детей отправился в одиннадцатичасовое путешествие. Прибыли мы в Ошана-Раба, накануне Шмини-Ацерет и Симхат-Торы.

Во второй половине дня Ребе, как у него было заведено в этот день, раздавал медовый пирог. Когда я подошел к нему, он вручил мне кусок пирога и доллар, чтобы я дал его на благотворительность. Но когда я стал отходить, он позвал меня назад, посмотрел на меня пронизывающим взглядом, вручил мне еще один кусок пирога и с широкой улыбкой сказал: "Это тебе на финансовое процветание". Позже я спросил отца, который был одним из секретарей Ребе, не сообщал ли он о моей ситуации. Нет, он ничего не говорил. Ребе просто почувствовал это.

В тот же вечер, сразу после окончания праздничной службы Шмини-Ацерет, Ребе неожиданно начал беседу, во время которой стал давать благословения на новый год, следуя порядку еврейских букв Алеф-Бет. Дойдя до букв "каф" и "ламед", он пожелал, чтобы наступающий год был "годом изобилия ("калкала") и годом учения ("лимуд")". Затем он взглянул на меня и добавил: "Наступает год изобилия, а это принесет покой для тела и покой для души, что позволит посвятить много времени изучению Торы".

Буквально на следующий день один хабадник, богатый филантроп, прослышавший о том, что Ребе дал мне благословение, пообещал сделать большое пожертвование, которое обязался выплатить в течение года. Именно то, что нам и надо было, причем совершенно неожиданно.

На следующее утро после праздника я написал Ребе об этом обещании и поблагодарил за благословение. Вскоре после утренней молитвы отец сообщил мне, что Ребе получил мою записку и попросил передать, что упомянет меня на Оэле – месте упокоения Предыдущего Ребе.

Еще через несколько часов я уже был готов отправляться в долгий путь назад, в Шарлотт, но кто-то посоветовал мне не торопиться, поскольку Ребе вот-вот должен был выйти из 770, чтобы поехать на Оэль. "У тебя есть еще один шанс повидать Ребе, – сказал он. – Почему бы не подождать?"

Я направился к кабинету моего отца, который располагался в передней части 770. Рядом находился кабинет Ребе, перед которым уже стояло несколько человек. Внезапно открылась дверь, и Ребе вышел в сопровождении моего отца. Никто не ожидал, что он выйдет так быстро. Мы просто застыли на месте. Проходя мимо нас, Ребе вынул несколько монеток и дал каждому из нас пятицентовик, чтобы мы положили их в копилку для благотворительности, прикрепленную к стене рядом с кабинетом моего отца.

Я продолжал стоять неподвижно. Вдруг Ребе повернулся ко мне и сказал:

– Я слышал, что ты уже получил пожертвование.

Он направился дальше, но мне показалось, что следует ответить.

– Благословение Ребе осуществилось, – проговорил я. Ребе снова повернулся и пронзительно на меня посмотрел. Он поднял руку и, повысив голос, произнес:

– Это только начало!

И он стал спускаться по ступенькам к своей машине.

Это был незабываемый момент. Ребе почувствовал, что одному из его посланников требуется поддержка, и дал ее, причем его даже не надо было просить.

Я почти не спал последние четыре ночи, но ощутил такую энергию, что мне не нужен был даже кофеин, чтобы не заснуть за рулем. На адреналине от разговора с Ребе я бы доехал не только до Шарлотта, но и до Кубы!

Никому не желаю никаких трудностей, но иногда я задумываюсь, как оно все того стоило – чтобы обменяться с Ребе этими несколькими фразами и ощутить его присутствие так непосредственно.

Одно дело знать, что Ребе переживает за своих посланников, а другое – почувствовать это так, как посчастливилось мне. Мы не всегда могли быть рядом с ним, ведь на нас висела ответственность за наши общины, но он всегда был готов протянуть руку помощи.

Перевод Якова Ханина