Мои родители, рав Моше-Мордехай и Бася Магнес, учителя, посвятившие свою жизнь поддержанию иудаизма, не были любавичскими хасидами, но хабадская система ценностей была им близка. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать лет, но она успела заложить прочную основу для становления моего характера и образования.

Закончив школу, я не знала, куда приткнуться. Какое-то время ходила в колледж, подрабатывала там и сям. Моя старшая сестра вышла замуж за хабадника, а я продолжала беззаботно и беспечно порхать по жизни.

Как-то раз, в пятидесятые годы, сестра и ее муж решили, что я должна повидать Любавичского Ребе, и договорились об аудиенции для меня. Будучи очень независимой, я в штыки воспринимала, когда за меня что-либо решали, особенно, если это делала моя сестра, которая, как это водится у старших сестер, любила покомандовать. И такое вторжение в мою жизнь меня покоробило. Что это она себе позволяет?! Как можно так бесцеремонно пренебречь моим стремлением к самодостаточности?! Но затем я решила: "Знаете что? А я возьму и поговорю с Ребе".

Ребе знали повсюду. Даже я побывала на нескольких фарбренгенах и ничего не имела против аудиенции у него. В общем, мое любопытство возобладало над уязвленной гордостью, и я решила пойти на встречу.

Перед аудиенцией, однако, я задумалась: какой предлог мне использовать как правдоподобную причину для того, чтобы отнимать у Ребе время? Я еще была не замужем, а тема замужества постоянно возникала в разговорах. Я решила сказать, что, поскольку собираюсь в будущем попросить у Ребе совета, когда стану с кем-нибудь встречаться, мне надо заранее побывать на аудиенции, чтобы Ребе вначале узнал меня получше.

Наша беседа длилась всего пять или десять минут. Ребе задал несколько вопросов, судя по всему, с целью направить мои мысли в определенное русло. Ничего сногсшибательного. Вопросы были обыденные, хотя и пытливые. И тем не менее встреча с Ребе оказала на меня глубокое влияние.

Моей сестре и ее мужу в тот период было невдомек, что меня беспокоили некоторые вопросы. Из моих хороших знакомых некоторые соблюдали заповеди, а некоторые не соблюдали. И среди тех и других некоторые были прекрасными и замечательными людьми, а другие обладали различными слабостями. В чем же тогда состоит разница? Найти ответ мне помогла встреча с Ребе.

Я заметила, что, когда он задавал вопрос, слова не просто вылетали изо рта, в отличие от меня. Когда он говорил, я ощущала, что его слова, прежде, чем зазвучать, проходят через шесть фильтров. И каждое движение его соответствовало Торе. Я чувствовала, что это не аномалия, что он сам был живой Торой. Я бы не сказала, что уже тогда превратилась в хабадницу – да я и сейчас этого не утверждаю, – но я поняла, что Ребе – праведник из числа тех, о ком я только читала или слышала. Тот факт, что за три тысячи лет истории еврейская культура стабильно давала миру людей уровня Ребе, помог мне осознать, что в иудаизме есть некие уникальные качества, которых нет в других культурах. Благодаря этой краткой встрече я осталась религиозной.

После этого я встречалась с несколькими молодыми людьми, и один из них весьма мной заинтересовался, но меня мучали сомнения, о которых я написала Ребе. В ответном письме он давал совет, в котором я увидела подтверждение тому, что мои колебания – не глупость. Он писал, что, если я собираюсь за кого-нибудь замуж, я должна чувствовать себя по отношению к этому человеку особенным образом.

Вскоре в Америку прибыл любавичский хасид Хаим Серебрянски. Он родился в России, эмигрировал со всей своей семьей после войны в Австралию и теперь искал себе жену. Собственно, ему предложили потенциальную невесту в Израиле, и он направлялся туда, но Ребе посоветовал ему остаться на некоторое время в Нью-Йорке.

Я вовсе не планировала выходить замуж за хабадника. Я тогда ассоциировала себя с современной ортодоксией. Но когда мы встретились, он произвел на меня впечатление. Мне понравилась его открытая улыбка и добродушие. И он на самом деле верил в Б-га, что для меня было очень важно. Это, наверное, звучит странно, ведь я встречалась только с ортодоксальными парнями. Но можно быть просто религиозным, а можно быть религиозным так, что это затрагивает тебя до самого сердца. В Австралии он активно работал в еврейской общине, и я видела, что его иудаизм окрашен тем же духом самопожертвования, который царил в доме моих родителей.

И я написала Ребе: "Я встречаюсь с этим молодым человеком, и я заинтересована. Надо ли продолжать?" "Вы безусловно обсуждали, какие именно духовные ценности важны для вас обоих, включая возможный переезд в Австралию", – написал мне Ребе и добавил благословение: "И если между вами есть согласие, да состоится ваша свадьба в добрый и благоприятный час".

Проблема мировоззрения и системы ценностей имела большое значение. Он вырос в России, я – в Америке. В определенных мелочах мы сильно отличались друг от друга, и эти мелочи со временем могли начать играть значительную роль. Я тогда не совсем хорошо это понимала. Но в каждом браке необходимо притираться друг к другу, и если у мужа с женой совпадают основные ценности и цели, со всем остальным можно жить.

А тем временем, когда встал вопрос о переезде в Австралию, я сказала своему будущему мужу, что должна об этом подумать, прежде чем сообразила, что главное не где жить, а с кем. Если он хочет ехать в Австралию, я тоже поеду, особенно учитывая, что Ребе, очевидно, тоже хотел, чтобы мы туда отправились.

И вот после того, как мой муж получил благословение Ребе на своей аудиенции, состоялась наша помолвка. Денег у нас не было, поэтому, составляя планы нашей свадьбы, я подумала, что нам надо провести ее в пятницу. Никто не женится в пятницу, потому что суббота на подходе, и поэтому цена за аренду зала в этот день самая низкая.

“Очень хорошо, – сказал Ребе, когда мы поделились с ним нашими планами. – Хотел бы я, чтобы и другие так делали”. Он добавил, что на свадебную трапезу достаточно миньяна – десяти взрослых мужчин, – а праздновать вообще можно в квартире.

И вот в июне 1959 года в пятницу в квартире Менделя и Сары Шемтов, близких родственников моего мужа, состоялась наша свадьба. Хупу поставили у них на заднем дворе, Эли Липскер, местный музыкант, играл на аккордеоне, Ребе прислал бутылку Дом-Бенедиктина, из Чикаго приехал рав Хаим Циммерман, известный знаток Торы, который произнес речь. После свадьбы первое, что я сделала в качестве жены, это зажгла субботние свечи. Первую субботнюю трапезу в пятницу вечером мы провели у Менделя с Сарой.

Несколько лет назад дочь наших соседей выходила замуж в пятницу. Ее это очень огорчало, но приближались осенние праздники, а ее жених работал в Израиле, и единственным свободным днем оставалась пятница.

Утром, в день свадьбы, мы с мужем увидели ее одетой в свадебное платье, но очень грустной. Мы пожелали ей мазал тов и рассказали ей о нашей собственной свадьбе. Наш рассказ ее поразил. Она никогда не слышала, чтобы кто-либо поступал подобным образом. Тогда мой муж принес ей доллар, который я когда-то получила от Ребе. Ее лицо засияло. Прошло столько лет с тех пор, как мы больше не видим Ребе, а ей очень нужен был знак, что она поступает правильно.

Перевод Якова Ханина