Я родилась в Карпатских горах, в той части Чехословакии, которую контролировали Советы и которая потом вошла в состав Украины. Я родилась в религиозной еврейской семье, сумевшей пережить Катастрофу. Сразу после войны мои родители имели возможность уехать в Америку к своим родственникам, но решили остаться, чтобы помогать старенькой тетушке. А потом выехать стало невозможно. Только в 1972 году, после того, как мой дядя в Америке упросил своих знакомых политиков обратить внимание администрации Никсона на наше положение, мы смогли наконец эмигрировать. К тому времени я уже закончила институт.

Когда мы прибыли в Америку, в Лос-Анджелес, отец увидел, что его родственники нерелигиозны, и это его сильно обеспокоило. Несмотря на все трудности и препятствия, наша семья в Чехословакии соблюдала субботу и законы кашрута. “Не для этого я сюда приехал, – сказал отец. – Я хочу, чтобы мои дети выросли религиозными”. Будучи в немецком концентрационном лагере, он обещал Всевышнему, что, если выберется живым, всегда будет соблюдать заповеди и так же вырастит детей. И он не собирался отказываться от этого обещания, тем более, что, по его выражению, "Всевышний освободил его из советского ада".

Он поделился своими переживаниями с раввином Нафтали Эстулиным, хабадским посланником, работавшим с русскоязычной общиной Лос-Анджелеса, и тот обещал ему, что организует переезд для меня и моих братьев и сестер в Нью-Йорк, чтобы мы пожили там в религиозном окружении. Верный своему слову, раввин Эстулин посадил нас всех – меня и моих родных и двоюродных братьев и сестер – на автобус, который принадлежал Хабад-хаузу, и отправил через всю страну из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Но в Аризоне автобус сломался. Некоторые из моих кузенов и кузин так расстроились, что решили отказаться от всего путешествия и вернуться домой. Не зная, что делать, рав Эстулин позвонил Ребе, который дал ему указание отправить нас на самолете. За билеты заплатил Хабад в Нью-Йорке.

И вот так вот я оказалась в хабадском летнем лагере "Эмуна". Не в качестве воспитанницы, а в роли помощницы вожатых. А после лагеря я поступила в хабадскую школу "Бейс Ривка" в Краун-Хайтсе.

Когда я подала документы в "Бейс Ривку", меня привели на встречу с Ребе. Я еще не понимала, кто это, думала – еще какой-то раввин. Разговаривая с ним, я воспринимала его как кого-то вроде дедушки. Оба моих деда и обе мои бабушки погибли во время войны. Собственно, ни у одной из моих подруг не осталось ни дедушек, ни бабушек. И я смотрела на Ребе, как на дедушку, которого у меня никогда не было. Когда я стала старше, я начала понимать, что Ребе – не просто дедушка, что он – святой человек, и тогда я начала испытывать по отношению к нему благоговейный трепет. Но не на первой встрече.

На той аудиенции Ребе поинтересовался моими планами. У меня еще не было вида на жительство, который позволил бы мне работать в США, но меня это не волновало. Я хотела продолжать учиться и сказала ему об этом.

– Ты на самом деле хочешь учиться? – спросил он. – Или просто хочешь оставаться в школе, потому что тебе больше нечем заняться?

– Я на самом деле хочу учиться, – ответила я. Он был доволен и пожелал мне успеха. Тогда я упомянула, что меня волнует стоимость проживания, но он сказал: "Не беспокойся об этом". И так я поступила в "Бейс Ривку".

Учась в "Бейс Ривке", я познакомилась с моим будущим мужем, Залманом, а перед нашей свадьбой в 1973 году мы смогли получить благословение Ребе. Мы с Залманом прекрасно подходили друг другу. У нас было похожее происхождение, и наши взгляды на жизнь совпадали. Он родился в Калифорнии, но его родители родились в Чехословакии и пережили Катастрофу. Они жили в том же районе Лос-Анджелеса, что и моя семья. Мы оба любили иудаизм и многому научились в хабадских школах Краун-Хайтса, но сам город нам не нравился. Не успели мы сообщить об этом Ребе, он сам сказал нам: "Вы знаете, что Хабад расширяет свое присутствие на Западном побережье? Вам там будет хорошо". Залман пришел в восторг от этих слов. И действительно, у нас там все сложилось удачно, и мы добились немалых успехов в просветительской деятельности в Лос-Анджелесе.

Затем Ребе заговорил со мной по-русски о моей младшей сестре Любе. Перед аудиенцией я составила для него записку, в которой упомянула, что прежде, чем мы эмигрировали, Люба получила предложение от молодого человека, Эли Клеймана. Эли тоже собирался эмигрировать, но до сих пор не мог получить разрешение. Люба очень хотела выйти за него замуж, но боялась, что ему никогда не позволят выехать, и она не знала, что делать – ждать или порвать отношения. Ребе ответил, что Люба должна подождать, потому что этот молодой человек скоро сумеет вырваться и приедет в Израиль, так что они смогут пожениться.

Я хотела убедиться, что поняла его правильно, и Ребе повторил по-русски: "Да, да. Его скоро выпустят. Не волнуйся, все будет хорошо".

Когда я сообщила сестре о том, что сказал Ребе, она невероятно обрадовалась. И уже через несколько месяцев Эли выехал оттуда. Ровно через год после нашей с Залманом свадьбы, в тот же самый день, они поженились в Израиле. Все случилось точно так, как сказал Ребе.

Перевод Якова Ханина