В 1940 году моя мать сбежала из Германии в Аргентину, а отец приехал туда после войны, сумев выжить в лагерях смерти. В Аргентине они встретились, поженились и создали традиционную, соблюдающую заповеди семью, что в те годы было редкостью.

Мы с братом учились в йешиве “Хофец Хаим” в Буэнос-Айресе и были членами религиозной молодежной организации “Эзра”. Дома я с детства слышал о различных хасидских группах – Карлин, Лиженск и так далее. Хабад при мне впервые упомянули на пасхальном седере, когда мне было около одиннадцати лет. Мои родители приглашали к себе тех, кто не мог самостоятельно провести седер, включая несоблюдающих евреев, и кто-то сказал: “Любавичские хасиды знают, как разговаривать с нерелигиозными и приближать их к иудаизму”. И так я понял, чем Хабад отличается от остальных.

На следующий год я начал учиться у раввина Берла Баумгартена, который приехал в Аргентину в качестве посланника Любавичского Ребе десятью годами ранее. Он преподавал у нас в школе. Шел 1967 год, преддверие Шестидневной войны, и я хорошо помню, как все переживали за Израиль. Люди боялись новой Катастрофы, Б-же упаси, и хотели оказать израильтянам посильную помощь. Раввин Баумгартен рассказал нам о кампании тфилин, которую начал Ребе. “Каждый еврей, который возлагает тфилин, – объяснил нам раввин, – тем самым создает защиту солдату в Израиле”.

Услышав в мои двенадцать лет, что великий еврейский лидер дал такое ясное указание, что мы можем что-то сделать, что Торой и заповедями можно реально повлиять на происходящее, я просто загорелся душой. Вместе с товарищем я стал каждое воскресенье выходить на улицы и надевать тфилин на евреев. Так началась моя хабадская деятельность.

Пару лет спустя, учась в старших классах школы, я по утрам ходил на уроки по светским предметам, а вечерами изучал Тору с Берлом Баумгартеном. Мне хотелось весь день посвящать еврейским предметам, но моя мать настаивала, что я должен закончить школу. Уйти из школы казалось невозможным, но что-то подтолкнуло меня написать об этом Ребе. Я чувствовал, что даже четырнадцатилетний паренек из Аргентины может к нему обратиться. И, не сказав ни слова ни родителям, ни Баумгартену, я отправился на почту и послал Ребе письмо.

Через месяц пришел ответ, подписанный самим Ребе. По поводу ухода из школы он ничего не сказал, а вместо этого призвал меня к усердию в исполнении заповедей и изучении Торы, а также дал указание ежедневно после утренней молитвы читать главы из книги Псалмов согласно ее разделению по дням месяца. "И это путь к благословению, которое тебе нужно", – написал он в заключение.

Не знаю, как это получилось, но в конце учебного года родители решили дать мне разрешение поступить в йешиву и полностью посвятить себя изучению Торы. Мой дядя в сопровождении Баумгартена отправился в Нью-Йорк, чтобы подыскать для меня подходящее место. Мой отец хотел, чтобы они в первую очередь обратились в йешивы венгерских хасидов, но там везде запрашивали очень высокую плату за обучение и ставили множество дополнительных условий для поступления. Они побаивались принять парня из Аргентины – мало ли что он собой представляет. А когда мой дядя и Баумгартен пришли в Краун-Хайтс, любавичская йешива взяла меня без всяких условий. Я был для них в первую очередь мальчиком, который хочет изучать Тору.

Я прибыл в йешиву, ощущая себя чужаком. Я признавал работу Хабада в распространении иудаизма, восхищался ею, но мое происхождение было другим, и мои обычаи отличались от любавичских. И я так бы и оставался тем, кем был, если бы не начал изучать хасидское учение. Новый мир раскрылся передо мной. Я начал видеть в иудаизме другие измерения. Именно это превратило меня в хабадника. Я начал посещать фарбренгены Ребе и, хотя еще не понимал все, что он говорил, сразу же почувствовал особую атмосферу. На фарбренгене я ощутимо погружался в духовный мир.

Прошло восемь лет. Я все еще учился в 770, когда скончался рав Баумгартен. Меня и еще одного ученика йешивы, тоже приехавшего из Аргентины, вызвал к себе в кабинет рав Ходаков, секретарь Ребе. Он сказал, что Ребе хочет, чтобы мы связались с аргентинской общиной и выяснили все, чем занимался рав Баумгартен. До Песаха оставалось два месяца. Ребе дал указание выяснить во всех подробностях, что конкретно нужно сделать и организовать, чтобы там у всех была маца на седер. Рав Ходаков также добавил, что аргентинская община должна сообщить, кого она хочет на место рава Баумгартена. Вскоре пришел ответ, что им подходит моя кандидатура. Рав Ходаков сказал мне, что, если я чувствую, что готов взять на себя эту ответственность, я должен об этом написать Ребе.

"Если Ребе полагает, что я гожусь на это место, и если таково желание Ребе, тогда я готов посвятить себя этой работе", – написал я в письме. Ребе обвел карандашом слова "гожусь на это место", давая тем самым свое одобрение, но добавил: "Вначале женись, а потом отправляйся".

Вскоре после этого по предложению свахи я встретился со Штерной Казарновской, и перед Песахом мы обручились. На праздник Ребе отправил меня в Аргентину, а летом мы поженились, после чего пришли к Ребе на короткую аудиенцию, во время которой он дал нам благословение на успех. Мне было всего двадцать три года, моей жене – девятнадцать, но мы уже стали посланниками Ребе.

В те годы аргентинская община была очень теплой, но их знания в области традиционного еврейского соблюдения и образования оставляли желать лучшего, и это еще мягко сказано. Мы работали, не покладая рук: давали уроки Торы в еврейских школах как Буэнос-Айреса, так и в провинции, делали все возможное, чтобы побудить евреев соблюдать заповеди. Мы раздавали мацу перед Песахом, строили суккот в школах, в 1980 году устроили на Лаг-Баомер парад, в котором приняли участие около тысячи еврейских детей.

Но наша работа не всегда получала признание, и это меня иногда огорчало. Через несколько лет после нашего прибытия в Аргентину состоялась встреча местной общинной организации AMIA ("Совместная Еврейская Ассоциация Аргентины"). Темой встречи была проблема ассимиляции среди аргентинских евреев, и один почтенный член ассоциации заявил: "Никто ничего по этому поводу не делает".

Составляя для Ребе очередной отчет о нашей деятельности, я упомянул и этот инцидент и пожаловался, что он меня очень сильно задел. "Кому же это в голову пришло, что никто ничего не делает? – писал я. – Мы же делаем так много!"

Из всего, что я написал в письме, Ребе ответил только на эту жалобу. Он выражал удивление, что весь инцидент меня огорчил. "Практически можно не сомневаться, – писал Ребе, – что единственная причина, по которой они вдруг проснулись и задумались о проблеме ассимиляции, это потому, что они завидуют твоим достижениям. Это несложно понять".

С тех пор, как мы приехали в Аргентину, Хабад оказал влияние на всю ее еврейскую общину. Наш подход к просветительской деятельности переняли другие, и я считаю это доказательством того, что мы на правильном пути. И именно это мне говорил Ребе: вместо того, чтобы огорчаться из-за того, что наша работа не находит признания, мне следует обращать внимание на то, как наши усилия вдохновляют других.

Перевод Якова Ханина