Еще мальчиком в России мой отец, рав Исроэл-Меир Мюниц, изучал Тору с огромным усердием и даже до своей бар-мицвы проводил ночь с четверга на пятницу, погрузившись в учение. Однажды в четверг вечером у него разболелась голова, и он не мог сосредоточиться, так что из дома учения отправился домой. Была холодная зимняя ночь, но внезапно по дороге он услышал пение: хабадники праздновали хасидский праздник 19 Кислева. Отец решил заглянуть к ним и, как он неоднократно говорил впоследствии, вошел и не вышел. Он стал настоящим хасидом, штудировал учение Хабада, посвящал долгое время молитве и даже обучал детей Торе, хотя это и противоречило советским законам.

Однажды, с трудом ускользнув из рук сотрудников государственной безопасности, он с друзьями решил, что когда-нибудь они вместе откроют йешиву. И в 1950-х годах, живя уже в Краун-Хайтсе, они это сделали. Йешива “Оолей Тора” началась в доме одного из тех друзей, Эли-Хаима Ройтблата. Эли-Хаим и мой отец преподавали, а Михоэл Тейтельбаум занимался административными вопросами.

Незадолго до этого, в 1951 году, родился я. Мы жили тогда в Нижнем Ист-Сайде, но мое обрезание отец хотел провести в Краун-Хайтсе. Тогда на почетную роль сандака, который держит на руках младенца во время церемонии, можно было пригласить Ребе, который в тот год принял на себя руководство Хабадом. Отец хотел назвать меня в честь Предыдущего Ребе, рабби Йосефа-Ицхака Шнеерсона, а также в честь родственника по имени Йосеф.

На фарбренгене, который проводился перед обрезанием, отец спросил Ребе, подобает ли иметь в виду также и родственника, давая мне имя Предыдущего Ребе. Ребе ответил, что имя такого святого праведника, как Предыдущий Ребе, не следует смешивать с именами других людей.

Позднее выяснилось, что родственник, которого звали Йосеф, на самом деле был жив, а это, согласно нашей традиции, – еще одна причина не называть меня в его честь!

В день обрезания моя мать все еще не чувствовала себя хорошо и не смогла поехать в Краун-Хайтс, поэтому церемонию пришлось проводить в Нижнем Ист-Сайде. Ребе в качестве своих представителей прислал трех учеников йешивы. Уже по дороге домой, выйдя из метро, они увидели, как Ребе покидает 770.

– Вы возвращаетесь с обрезания? – спросил Ребе. – Как назвали мальчика?

– Йосеф-Ицхак, – ответили они.

– Имя праведника, – сказал Ребе.

Переехав в Краун-Хайтс, мы снимали квартиру на Нью-Йорк-авеню, совсем недалеко от того места, где жили тогда Ребе и Ребецин. Детьми мы старались вычислить время, когда Ребе утром направлялся в 770, чтобы помахать ему руками. Каждый раз Ребе смотрел на нас и махал в ответ.

Перед моей бар-мицвой я вместе с отцом пришел к Ребе на аудиенцию, а впоследствии каждый год удостаивался аудиенции в мой день рождения. Согласно обычаю, следовало заранее изложить все свои проблемы и идеи в записке, а придя на аудиенцию, вручить эту записку Ребе, который прочитывал ее и моментально отвечал на заданные вопросы. Однажды, читая в моей записке, что мне исполняется 17 лет, он взял ручку, обвел эту цифру кругом и приписал слово “тов”. Слово “тов” означает “хорошо”, и его числовое значение как раз составляет 17. Давая мне благословение на грядущий год, Ребе с легкой улыбкой показал мне мою записку и то, что он приписал.

Когда мой отец состарился, и ему стало трудно преподавать в “Оолей Тора”, йешива решила отпустить его на заслуженный отдых. Но когда они написали об этом Ребе, он ответил, что лучше будет позволить моему отцу остаться, даже если ученики всего лишь будут видеть его лицо в коридоре. И моему отцу вменили в обязанность сидеть в коридоре и отправляли к нему любого, кто начинал хулиганить на уроке. Позже я слышал от многих учеников “Оолей Тора”, что они специально делали так, чтоб их выгнали из класса, чтобы поучиться вместе с моим отцом, особенно, когда приближались какие-либо экзамены.

В конце семидесятых мы переехали в Питтсбург, чтобы служить посланниками Ребе под началом рава Шолома Познера, который основал местную хабадскую йешиву. Это было вскоре после кончины моего отца, и рав Познер принял меня, как сына.

Вначале мы поселились в доме, который принадлежал одному из учителей местной школы и был выставлен на продажу. С разбитыми окнами и поломанными дверями, с неработающим отоплением, он едва ли годился для нормальной жизни. Зимой стало так холодно, что нам пришлось уйти, но поиски нового жилья оказались очень трудными. Каждый раз, когда я находил что-либо нам по средствам, я не был уверен, поместимся ли мы там всей семьей. И я написал Ребе письмо насчет съема квартиры. Он ответил: “Как уже хорошо известно, предпочтительнее покупать”.

У меня и на съем-то не хватало, а Ребе говорил – покупать! Получив ответ, я тут же побежал к раву Познеру и воскликнул: "Как же это возможно?!" "Ребе сказал покупать дом, – ответил рав Познер, – значит, ищи дом и покупай!"

Когда я нашел подходящий дом, цена оказалась запредельной. Я опять обратился к раву Познеру. Он сказал: “Я покупал здания побольше этого без гроша за душой”.

Рав Познер был знаком с некоторыми членами местной еврейской федерации, которые могли согласиться помочь учителю в общине, и посоветовал поговорить с ними. “Но если ты попросишь тысячу, они дадут тебе сто долларов, поэтому проси десять тысяч”, – добавил он. Я подумал, что это будет чересчур, и попросил в федерации семь тысяч. Они дали мне всю сумму. “Надо было просить двадцать пять”, – заметил рав Познер.

Спустя некоторое время общество по выдаче беспроцентных займов Краун-Хайтса одолжило мне достаточную сумму, чтобы покрыть остаток, а до тех пор владельцы дома, которые тоже были евреями, согласились сдавать мне его внаем, пока я не получил эти деньги.

И вот, какой бы невозможной ни казалась идея, когда ее озвучил Ребе, мы купили дом и прожили в нем девятнадцать лет, пока не открыли йешиву “Месивта Менахем” в Буффало, штат Нью-Йорк. А рав Познер преподал мне хороший урок: когда Ребе тебе дает указание, ты идешь и выполняешь его! Беспокоишься о материальной стороне? У тебя нет денег? Отложи беспокойство на потом. Всевышний поможет!

Перевод Якова Ханина