Нохум Литковский и его мать, оба закаленные, несгибаемые хабадники, которых ничто не могло сломить, прибыли в Америку из Советской России где-то в семидесятых. Нохуму было девять лет. Уже вскоре после своей Бар-Мицвы он начал подрабатывать где только мог: надо было помогать матери, которая из сил выбивалась, добывая средства на пропитание. Они не жаловались, не плакали, просто делали то, что надо.

Нохум всегда старался быть поближе к Ребе. "По правде говоря, меня не слишком интересовало содержание маамарим и бесед Ребе, – рассказывал Нохум. – Но я всегда крутился поблизости от 770 – внутри или снаружи".

Когда бы Ребе ни раздавал доллары, которые он вручал посетителям как знак поощрения участвовать в благотворительной деятельности, или буклеты с лекциями по учению хасидизма, когда бы он ни проводил фарбренген или просто выходил на послеполуденную молитву, Нохум всегда старался оказаться рядом.

Прошло несколько лет, и Нохум начал работать строительным подрядчиком. Работа занимала большую часть дня, и одежда его была такой же, как у любого, кто постоянно занимается ремонтом, – заляпанная краской, мастикой, замазкой для окон. "К Ребе в таком виде не ходят, – сказал мне Нохум. – И в результате я практически перестал появляться в 770".

Однажды Нохум пошел на свадьбу своего друга, приодевшись по такому случаю. А уже будучи в приличном виде, он решил подойти к Ребе, который раздавал доллары. Тысячи людей стояли перед 770. Наконец подошла очередь Нохума. Ребе протянул ему доллар.

"Я уже собирался отходить, – рассказывал мне Нохум, – но Ребе не отпускал доллар. Он посмотрел мне прямо в глаза и спросил на идиш:

– Ву бист ду? (Где ты?)

Я совершенно растерялся и не мог вымолвить ни слова. Я стоял, потупив взгляд, словно забыв идиш, пока Лейбл Гронер, секретарь Ребе, не повторил для меня:

– Ребе спрашивает: где ты?

Я поднял глаза и ответил:

– Их бин до. (Я здесь.)

Но Ребе все еще не отпускал доллар. Продолжая смотреть мне в глаза, он спросил:

– Фарвос кумст ду ништ? (Почему ты больше не приходишь?)

И тут я осознал, что действительно не приходил уже очень давно. Я честно ответил, имея в виду свою рабочую одежду:

– Их бин але мол шмуцик. (Я всегда грязный.)

Но Ребе по-прежнему держал доллар. То есть, мы оба держали его. И Ребе сказал:

– Кум ви ду бист, обер кум. (Приходи таким, какой ты есть, только приходи.)"

Нохум рассказал мне эту историю в субботу 20 ава, на фарбренгене в честь отца Ребе. И когда он мне ее рассказал, я разрыдался. Я тоже хотел этого. Я хотел, чтобы Ребе мне тоже сказал: "Приходи как есть".

Почти год прошел, и каждую неделю я размышлял об этой истории и думал над словами Ребе: "Где ты?", над ответом Нохума: "Я всегда грязный" и просьбой Ребе: "Приходи таким, какой ты есть, только приходи".

И чем больше я думал об этом, тем меньше я плакал. С каждым днем я понимал и верил все больше, что Ребе это говорит всем, и мне в том числе. Да, он требует, чтобы мы росли, да, он требует, чтобы мы делали больше, да, он настаивает на том, чтобы мы не останавливались и не сдавались. Но прежде всего, он продолжает стоять, протягивая доллар, но не отпуская его, и просит: "Приходи как есть, только приходи".

Перевод Якова Ханина