История, которой я хочу поделиться, началась 17-го сентября 1963-го года. Мне было немногим более трех лет. Мы жили тогда в городке МакКи на юге штата Нью-Джерси, где мой отец, раввин Гимпель Оримланд, владел птицефермой, а также исполнял обязанности раввина местной ортодоксальной синагоги.

Надо сказать, что отец учился в Израиле, в Бней-Браке, где его партнером по занятиям Торой был знаменитый раввин Хаим Каневский, а учителями – Хазон Иш и Стайплер Гаон. Другими словами, образование моего отца проходило целиком в рамках литовского еврейства, и от хасидизма он был далек так, что дальше некуда. И от этого вся история становится еще более удивительной.

В тот день моя бабушка и ее муж отвозили меня домой. Шел сильный дождь, видно было плохо, и мы попали в аварию. Как позже сообщила газета "Атлантик Сити Пресс", одновременно столкнулось множество машин. Муж моей бабушки погиб на месте. Меня и бабушку выбросило через ветровое стекло. Я упал лицом в лужу и начал тонуть, но бабушка сумела подползти ко мне и оттащить в сторону.

Когда мой отец рассказывает о том, что произошло далее, эмоции каждый раз переполняют его.

Он приехал в больницу и ему позволили пройти в мою палату. Видеть я не мог. Слышать не мог. У меня было кровоизлияние в мозг, и доктора ничего не могли с этим поделать. Один из врачей говорит отцу: "Вы бы лучше повременили с похоронами вашего тестя, потому что если ваш сын проживет еще несколько часов, это будет удивительно. А так похороните обоих вместе". Представляете, что почувствовали мои родители?

Тут в больницу пришел их друг мистер Гельман, президент синагоги, где отец был раввином.

– Слушай меня, – сказал он отцу. – Звони Любавичскому Ребе, больше надеяться не на что.

Отец ему отвечает:

– О чем ты болтаешь? Какой Ребе? Я был помощником Хазон Иша, учился у Стайплера, я не знаю никакого Ребе.

А тот продолжает:

– Сделай милость, позвони ему.

И он не отставал от отца, пока тот не послушался. У Гельмана был с собой номер телефона, и он набрал его для отца. Было уже четыре утра. Раввин Ходаков, секретарь Ребе, выслушал отца и сказал: "Подожди секунду, я передам это Ребе". В четыре утра Ребе все еще был у себя в кабинете.

Ходаков вернулся к телефону и объявил:

– Ребе просит позвонить через час.

– Что значит через час?! – воскликнул отец. – Мой сын через час уже будет на том свете!

Ходаков очень рассердился.

– Реб ид! – заявил он, – господин еврей! Если вы не верите, что когда Ребе дает указание позвонить через час, мальчик будет еще жив, зачем вы вообще звоните?!

– Хорошо, хорошо, я перезвоню через час.

Можете себе представить, что мой отец перечувствовал в этот час. Жизнь во мне еле теплится и в любой момент может оборваться.

Отец пошел к телефону вместе с Гельманом, который опять набрал номер, и Ходаков объявил:

– Секундочку. Ребе будет говорить с вами.

И отец слышит, как Ребе говорит буквально следующее:

– Приговор на Небесах отменен. Похороны тестя проводите сейчас же. А то, что доктора говорят, мол, ваш сын не выживет, так я вам говорю: приговор отменен, и с Б-жей помощью ваш сын будет жить!

"Это обещание подняло мне дух, – рассказывал мой отец, – но изумление не покидало меня: как можно вот так вот объявить, что приговор на Небесах отменен?! Откуда он может знать? Получив образование в литовских йешивах, я не мог себе представить, что хасидский ребе обладает таким знанием и вообще способен на это."

Ребе попросил моего отца о трех вещах. Во-первых, пожертвовать 1800 долларов на благотворительность в любую еврейскую организацию, но только не в любавичскую. Ребе недвусмысленно указал: только не в Хабад. В 1963-м году это были большие деньги, и мой отец был вынужден занять их, но указание Ребе он выполнил. Во-вторых, он должен был добавить к моему имени имя Бенцион. Именно это имя. Как впоследствии обнаружилось, так звали моего прапрадеда, в честь которого в нашей семье никого до сих пор не называли. А в-третьих, Ребе хотел, чтобы мой врач позвонил ему.

А затем Ребе добавил:

– А еще я хочу попросить вас об одолжении. Дайте мне знать, когда ситуация станет лучше. А то ко мне часто обращаются с проблемами, но когда дела идут хорошо, мне ничего не говорят.

Ребе не сказал "если ситуация улучшится", а "когда ситуация улучшится".

С большим трудом отец сумел уговорить доктора Стрингера позвонить Ребе. И Ребе посоветовал ему сделать впрыскивание некоего лекарства прямо в то место в моем мозгу, которое кровоточило.

– Ага, вы знаете об этом новом лекарстве, – ответил доктор Стрингер. – А знаете ли вы, что множество пациентов, которым его вводили, умерли на месте?

– Что вы теряете? – спросил Ребе. – Вы уже предложили его отцу готовить похороны. Если вы видите, что он умрет в течение седующих нескольких часов, дайте ему это лекарство. Говорю вам, оно поможет!

В конце концов врач сделал укол. Проходит час, два, три, восемь часов. Никакого улучшения.

Дело было за два дня до Рош-Ашана, 28-го Элула. Отец снова обратился к Ребе.

– Я – раввин синагоги, – сказал он. – Я веду молитвы, трублю в шофар. Но не в этот Новый Год. Я просто не могу! Это для меня сейчас невозможно!

– Наоборот! – ответил Ребе. – Реб Гимпель! Именно сейчас вы должны вести молитву! Именно сейчас вы должны трубить в шофар! Мало того! Ваша жена должна слышать шофар в лечебнице, и она должна найти там еще двух евреек, чтобы они тоже слушали шофар!

И отец вел молитвы. Можете себе представить, как он молился. Покрывало бимы – постамента, на который кладут свиток Торы для чтения в синагоге, – было насквозь мокрым от его слез. А когда дело дошло до трубления в шофар и отец уже закрыл голову талитом, габай (староста) синагоги, Лифшиц, схватил его за руку и сказал: "Простите, что прерываю вас, но только что пришло извещение из больницы, что вашего сына перевели из отделения для безнадежных больных в отделение интенсивной терапии."

Позднее отец рассказывал: "Конечно, я воспрял духом. И конечно же, я признал, что это было чудо. Но я продолжал удивляться: как он мог быть тогда настолько уверен, что приговор отменен?!"

Однако мое лечение было далеко не закончено. В течение многих месяцев я оставался в коме, в состоянии овоща. За это время отец пару раз побывал на фарбренгенах Ребе. И на одном из них Ребе обратился к нему и сказал: "Сейчас – эт рацон (время Высшего благоволения). Можешь просить о чем хочешь! Не понимаю, почему ты не просишь?"

Естественно, отец попросил о выздоровлении для меня, и со временем оно пришло.

В один прекрасный день моя мать сидела у моей кровати, когда подошла новая медсестра, которая не знала о моем состоянии, и спросила: "Малыш, что ты хочешь, молочка или газировки?" "Газировки", – пробормотал я, и мать тут же упала в обморок. Но история на этом не закончилась. Через полтора года интенсивной терапии я мог говорить, есть, даже мог сам держать ложку, но ноги мои почти не двигались. Стоять я мог лишь с помощью двух металлических скобок, а уж ходить у меня вообще не получалось.

И тогда отец взял меня к Ребе, принес в его кабинет, и Ребе попросил оставить меня с ним наедине. Я не помню, что тогда произошло, но через двадцать минут я вышел из кабинета сам.

Однако я продолжал хромать и вся правая сторона тела оставалась слабой. Но хуже всего было то, что у меня совершенно не шло учение. Когда мне исполнилось шесть, отец снова взял меня к Ребе. Ребе начал задавать мне вопросы о недельной главе Торы, и на каждый вопрос я был вынужден ответить: "Не знаю". Наконец, Ребе спросил: "А почему ты не знаешь?" И я ответил: "Должно быть, из-за той аварии. У меня поранен мозг". Ребе улыбнулся и вручил мне молитвенник. "Молись по этому молитвеннику, – сказал он, – особенно "Слушай Израиль" перед сном, и тебе не о чем беспокоиться".

И это сработало!

Еще раз я встретился с Ребе на аудиенции по случаю моего четырнадцатилетия. Я попросил о множестве благословений, но в особенности на полное излечение моего правого бока, в частности на то, чтобы моя правая рука стала сильней. Ребе ответил на все мои просьбы, кроме этой. А когда я попросил еще раз, он перевел разговор на мои занятия Торой. Я понял, что этому не суждено случиться.

Тем не менее, я живу полной жизнью. И стоит ли удивляться, что я стал хасидом Ребе?! Даже мой отец стал хасидом!

Сейчас, будучи раввином, я делаю все, что в моих силах, чтобы распространять идеи иудаизма, как этого требует от меня Ребе. Когда меня спрашивают, зачем я это делаю, я просто отвечаю, что Всевышний через благословение Ребе дал мне вторую жизнь, а я пытаюсь сделать то же самое для других.

Перевод Якова Ханина