Во времена моего детства в Краун-Хайтсе можно было встретить самых разных евреев. Я жил всего в нескольких кварталах от 770, но практически ничего не знал ни о Любавичах, ни о Ребе.

Учась в медицинском институте в Нэшвилле, штат Теннесси, я познакомился с Залманом Познером, хабадским раввином в местной ортодоксальной синагоге. Это был первый раввин на моей памяти, который мог ответить на вопросы о противоречиях между наукой и религией, о достоверности Торы, о нашей цели в жизни и т. п. В своих беседах он часто упоминал "раввина в маленьком доме в Бруклине" – Ребе.

Таким образом, когда я закончил службу в армии, где был врачом и капитаном ВВС, и уже с семьей вернулся в 1970 году в Нью-Йорк, мы с легкой душой отдали своих детей в хабадскую школу. Я подвизался в медицинском институте имени Альберта Эйнштейна в Бронксе, сперва в резидентуре, а затем особо изучая детскую кардиологию. Наши дети ходили в ближайшую хабадскую йешиву, которую возглавлял рав Мордехай Алтейн. Мы также предоставили наш дом для проведения уроков Торы, подружились со многими любавичскими хасидами, и я даже побывал на нескольких фарбренгенах Ребе. Но впервые я с ним встретился лицом к лицу в 1977 году.

Это была ночь Шмини-Ацерет. Моя семья впервые проводила праздники в Краун-Хайтсе. Синагога была переполнена. Я стоял сзади, когда внезапно раздался крик: "Все вон! Ребе нужен воздух!"

Я вывел детей наружу, но, сообразив, что Ребе нужна неотложная медицинская помощь, вернулся в здание. В те дни я проводил больше времени в неотложке, чем дома, и всегда брал с собой аптечку первой помощи. Я всегда был готов. И вот я хотел помочь, но хасиды никого не подпускали к Ребе. Наконец кто-то меня узнал, и меня пропустили. К тому времени Ребе уже был у себя в кабинете, и я увидел, что он бледен и дышит с трудом. Там уже находились десять или двенадцать других врачей, и они все были согласны, что это симптомы инфаркта. Но Ребе наотрез отказался отправляться в больницу, где ему могли бы оказать более интенсивную помощь, и большинство докторов покинуло кабинет. Остались я и еще трое.

Позже, оставшись с Ребе один на один, я сам попытался переубедить его.

– У нас тут есть какое-то кардиологическое оборудование, – объяснил я, – но лучше, когда рядом весь нужный персонал и более мощные приборы и инструменты.

– Видишь этот стол? – спросил он, указывая на свой стол.

– Да.

– Видишь этот стул? Видишь эти книги? Этот стол, этот стул, эти книги – свидетели бесчисленных слез моих хасидов, они вобрали в себя их энергию. И эта энергия поможет мне поправиться.

С этим я спорить не мог. Больше речь о больнице не заходила.

Тем временем, доктор Боб Рихтер сумел получить кардиологический монитор, и, подключив его, мы решили по очереди следить за ним, не заходя к Ребе в комнату без необходимости. Около часа ночи мы заметили, что последовательность сердцебиений Ребе стала очень странной. Ничего хорошего это не предвещало. У нас на глазах начинался еще один инфаркт. Это подтвердило наш предварительный диагноз, и мы начали внутривенно вводить различные растворы и другие лекарства, которые были у меня наготове.

На следующий день Ребе чувствовал себя гораздо лучше, чем можно было бы предположить накануне. А на следующую ночь, на исходе Симхат-Торы, он решил обратиться к своим хасидам. Все врачи пытались отговорить его от этого, опасаясь, что такая дополнительная нагрузка окажется непосильной для его сердца, но он настоял на своем. Он говорил в микрофон в своем кабинете, поднявшись в сидячее положение, а в синагоге его голос раздавался из динамиков. Четверо или пятеро докторов, и я в том числе, собрались вокруг монитора, готовые в любой момент сорваться с места. Но каким-то чудом, когда он начал говорить, кардиограмма вдруг стала совершенно нормальной, такой, какой она должна была быть до инфаркта. Никакого объяснения с медицинской точки зрения у меня этому нет. Такое впечатление, что дополнительное усилие, вместо того, чтобы усугубить проблемы, вернуло его сердце в здоровое состояние.

В последующие месяцы, когда Ребе уже возобновил свои публичные выступления, я и доктор Леви Лев продолжали с командой других врачей следить за его состоянием. Во время фарбренгенов мы использовали телефонный кардиомонитор. Мы, собственно, стали первыми врачами в Нью-Йорке, кто использовал такую технологию. Доктор Лев следил за монитором, а я сидел рядом с Ребе и наблюдал за ним, пока он говорил.

Теоретически, к этому времени он был вполне здоров, но я заметил, что, произнося слова хасидского учения, он словно покидал этот мир. Это очень трудно объяснить. Лице его бледнело, выражение лица становилось отсутствующим. Будь это кто-либо другой, я решил бы, что он очень болен. Я звонил доктору Леву по нашей внутренней селекторной связи, но он неизменно сообщал мне, что все в порядке. Я своими собственными глазами наблюдал медицинский факт, объяснения которому в самой медицине не было.

Возвращаясь к той ночи Шмини Ацерет, я вспоминаю, как в первые несколько часов после того, как у Ребе произошел инфаркт, около 770 в тревожном ожидании собралась толпа. Все хотели знать новости о здоровье Ребе. И в то же время я видел, что некоторые, в том числе отцы с маленькими детьми, продолжали танцевать и петь, не прерывая традиционную службу акафот и не давая энергии праздника утихнуть. В какой-то момент меня попросили вернуться в кабинет Ребе, и он поинтересовался у меня, что происходит. Я понял, что его вопрос не относится к его собственному физическому состоянию. Возможно, он знал о том, что происходит у него с сердцем, больше моего. Я сказал ему, что на улицах продолжаются танцы и пение. Довольный таким ответом, Ребе взглянул на меня, улыбнулся и одобрительно кивнул.

В последующие годы я принимал участие в заботе о здоровье Ребе, включая 1992 год, когда он молился у места упокоения его тестя, шестого Любавичского Ребе, и у него произошел инсульт. Как и с любым инсультом, определенные симптомы в речи и моторике начали проявляться лишь через несколько часов. После этого стало очень трудно понимать его речь.

Когда секретари Ребе доставили его в 770, я подошел к нему. Он взглянул на меня и произнес: "Шира везимра". Оба эти еврейских слова означают пение. Это казалось совершенно неуместным. Вначале я решил, что неправильно его понял, и несколько человек предложили свои интерпретации того, что он сказал, но он покачал головой и повторил эти слова, пристально глядя на меня. И тогда я вспомнил, как он улыбнулся, когда пятнадцатью годами ранее я сообщил ему, что хасиды танцуют и поют на улицах.

Тысячи статей написаны о том, как положительно влияет радость на здоровье, как все получается лучше, когда мы веселы и едины друг с другом. И я понял, что он снова хочет того же самого: чтобы мы помогли ему нашей радостью и песней.

Перевод Якова Ханина