Комментируя слова, в которых сформулирована заповедь “не ешь ничего вызывающего отторжение”1, Раши пишет: “Ничего вызывающего отторжение – все то, что я определил тебе, как вызывающее отторжение. Например, если человек расцарапывает ухо первенца скота2, чтобы забить его вне Иерусалима, то это определяется для тебя, как вызывающее отторжение, в силу сказанного “никакого увечья не будет на нем”3. Из этого выводится здесь, что не забивают и не съедают затем животное, которому нанесено такое увечье”. Потом Раши приводит, в том же комментарии еще один пример, о нем мы поговорим ниже.

Очевидный смысл слов Раши заключается в том, что если с чем то, годным в пищу производится некое запрещенное Торой действие, это делает продукт “вызывающим отторжение” и потому запрещенным в пищу. Т. е. определение “вызывающего отторжение” в рамках данного запрета (запрета вкушать “вызывающее отторжение”) – потенциальная еда, посредством которой была совершено некая запрещенная Торой манипуляция.

Бомба тут в том, что в следующем стихе начинается перечисление кошерных животных: “Вот животные, которых можете есть”. На первый взгляд, почти невозможно избавиться от впечатления, что “не ешь ничего вызывающего отторжение” – это уже начало этого разговора. Вступление, в котором некошерное называется “вызывающим отторжение”. Рамбан, например, так эти слова и трактует. Но не Раши. Почему? Разве это не более близкое к прямому смыслу Писания толкование? Без лишних сложностей.

Очевидные объяснения этой кажущейся сложности заключаются в том, что, согласно общему правилу толкования Писания, во всех случаях, когда есть хоть возможность истолковать их в значении некой новой заповеди, это предпочтительнее сведения к повторению данного в другом месте повеления или запрета, для усиления эффекта, приумножения воздаяния и т. д. И Раши намекает, что и здесь руководствуется этим принципом, добавляя слова “из этого выводится здесь”: здесь выводится нечто новое, не выводящееся в других местах – запрет употреблять в пищу кошерное само по себе, но ставшее “вызывающим отторжение” в результате вовлеченности в нарушение запрета. Новая, отдельная история.

Замечательно. Но возникают вопросики. Скажем, почему Раши приводит пример оцарапывания уха именно первенца скота? Точно так же это будет работать с любым животным, приносимым в мирную жертву, почти все мясо которой отдается на съедение владельцам. Почему именно первенец? Зачем это уточнение? Разве не чем шире и проще пример, тем лучше?

Это тем более странно, что в Сифри, являющемся очевидным источником комментария Раши, приводится спор, о чем именно речь в стихе: рабби Элиэзер полагает, что о первенцах скота с оцарапанным ухом, а другие – что о животных, посвященных в жертвенные, но получивших увечье, не позволяющее принести их в жертву (псулей мукдошин).

И комментаторы Сифри объясняют, что мудрецы, спорящие с рабби Элиэзером, считают, что поскольку коэну нет нужды выкупать первенца, если тот стал непригоден для принесения на жертвенник, то он не подпадает под определение “ставшего вызывающим отторжение”, в отличие от прочих животных, предназначенных в мирные жертвы, которые, в случае чего, выкупать нужно.

Соответственно, вопрос: почему Раши в качестве примера предпочитает первенца скота, статус которого, является предметом спора, а не освященное в обычные мирные жертвы, про которое никаких споров нет? Зачем Раши, в комментарии к Пятикнижию, лезть в спор мудрецов Мишны в Сифри? В конце концов, если это все так сложно и важно, то может лучше Раши было вообще не приводить этот пример? И ограничиться вторым, о котором, как уже было обещано, мы поговорим ниже.

А кроме этого, непонятно, почему Раши приводит первый пример так пространно и многословно? Зачем, например, добавляет слова “чтобы забить его вне Иерусалима”? На первый взгляд, в них не содержится ничего принципиально важного, для понимания примера. И также зачем Раши упоминать, что, чтобы съесть животное, его нужно забить (“не забивают и не съедают [затем]”)? Это же очевидно по умолчанию! И почему Раши подчеркивает, что речь идет именно о “таком увечье” (оцарапанном ухе)? А что с остальными, делающими первенца негодным для принесения на жертвенник? Из формулировки Раши следует, что любое другое увечье не делает первенца скота “вызывающим у тебя отторжение”. И его можно забивать и есть его мясо. Более того, если у первенца скота, ухо которого было оцарапано, в дальнейшем возникло еще одно увечье, делающее его негодным для принесения на жертвенник, то это избавит его от статуса “вызывающего у тебя отторжение” и вернет на стол коэна. В соответствии со сказанным в Мишне4. Но и там это предмет спора рабби Элиэзера и мудрецов! И Раши опять лезет в него, на первый взгляд! Хотя его комментарий к Пятикнижию посвящен исключительно прямому смыслу Писания. Причем тут закон Мишны?

А теперь подвесим паузу и перейдем к уже дважды обещанному второму примеру Раши. Он пишет: “Мясное сваренное с молочным также определяется тебе как вызывающее отторжение и здесь предостерегают нас от вкушения такого”.

Здесь возникает вопрос, которым чуть ли не хором задаются многие комментаторы Раши: тот пишет (как минимум в двух местах5 ) о запрете смешивать мясное с молочным: “Этот запрет находим в трех местах в Торе: один раз в качестве запрета вкушать [смесь мясного с молочным] и еще один раз для запрета использования [такой смеси], и еще один раз для запрета варить ее”. Зачем запрещать как “вызывающее отторжение” то, что уже запрещено в силу запрета на вкушение смеси молочного с мясным?

Источник слов Раши – в Талмуде6. Но там это одно из мнений: “Из чего следует, что мясное с молочным запрещено есть? Из того, что сказано: “Не ешь ничего вызывающего отторжение”. Согласно же другому мнению, этот запрет следует из троекратности запрета “не вари козленка”. Зачем, спросим очередной раз, Раши, в комментарии к Пятикнижию, лезть в талмудические споры? Тем более, что выше он уже упомянул альтернативное мнение!

(Конечно, всегда остается последнее прибежище толкователя: сказать, что это – приумножение запретов. Как пишет сам Раши в комментарии к Шмот 34:23: “Немало заповедей в Торе повторяется, некоторые из них три раза и даже четыре, чтобы признать виновным и покарать по числу запретов и по числу повелений, связанных с этим”. Но не сходится. Как по причинам, упомянутым в самом начале разговора, так и судя по формулировкам, которые использует Раши. Например, когда подчеркивает “выводим здесь”. “Здесь”, а не где-то еще. Поэтому, очевидно, Раши, своим комментарием, отвечает вот на какой вопрос.

“Не ешь ничего вызывающего отторжение” подразумевает, что речь идет о чем-то, что и без того воспринимается нами как “вызывающее отторжение”. Но в таком случае зачем запрещать употреблять это “что-то” в пищу? Оно же и так вызывает отторжение!

Что обязывает Раши посчитать, что здесь речь идет о некоем специфическом виде “вызывающего отторжение” – о том, что, не скажи нам Тора, что оно “вызывает отторжение”, мы бы сами так не подумали и нам бы не пришло в голову, что оно может быть запрещено в пищу. И поэтому Раши начинает свой комментарий с главного: “Все то, что Я определил тебе как вызывающее отторжение”. Т. е. нечто вызывающее отторжение не само по себе, “объективно”, но только в силу того, что так заповедано нам реагировать на собственные греховные действия – испытывать отторжение от их результатов. Точнее так: речь идет о ситуациях, когда сам объект отторжения не вызывает, мы его взращиваем в себе, в силу заповеди. И в этом, объясняет Раши, и есть то “новое”, что сообщает нам Писание в этом стихе: есть вещи, которые нам запрещено есть не потому, что они сами вызывают отторжение, а потому что посредством их нами было совершено запрещенное Торой действие.

И поэтому, в качестве первого примера, Раши приводит первенца с оцарапанным ухом, а не прочие мирные жертвы. Все прочие жертвенные животные, даже став негодными для приношения, пока не выкуплены, остаются освященными, и в силу этого “вызывающими отторжение”. В хорошем смысле слова. Но все равно “вызывающими отторжение”. В отличие от первенца скота, который после того, как его ухо оцарапано, в выкупе не нуждается – он сразу становится обычной скотинкой. И сам по себе никакого отторжения не вызывает, ни в хорошем, ни плохом смысле слова. И только то, что ухо было оцарапано намеренно, в нарушение одной заповеди, делает его таковым в наших глазах, во исполнение другой. И это – то, что делает его запрещенным в пищу.

И это отвечает на все вопросы, которые у нас вызвала эта часть комментария Раши. И почему он приводит именно пример оцарапанного уха (как было объяснено выше, и также потому что царапина на ухе – это нечто не вызывающее ни у кого “объективного” отторжения). И зачем Раши добавляет слова “чтобы забить ее в стране” (то, что животное забивают, чтобы съесть его, понятно, что в самом наличии царапины на ухе и незначительном страдании, связанном с его получением, нет ничего способного вызвать отторжение само по себе). И зачем добавляет в конце “не забивают и не съедают [затем] животное, которому нанесено такое увечье”: согласно прямому смыслу слов Писания, запрет касается только самого оцарапавшего ухо первенца скота, но не других. Поэтому Раши уточняет: тому, кто намеревался забить и съесть, запрещено забивать и съедать. И потому же уточняет про “то увечье”. Ведь именно его нанесение делает животное вызывающим отторжение. Дополнительное увечье (непреднамеренное) делает животное недостойным принесения на жертвенник вне связи с царапиной на ухе. Что делает его более не вызывающим отторжение.

В свете вышесказанного становится понятным все, касающееся второго примера. Троекратное упоминание запрета варить “козленка в молоке матери” – это о том, что происходит между молочным и мясным. А “не ешь ничего вызывающего отторжение” – это о последствиях действия, совершенного человеком. О другой, отдельной причине того, почему нельзя вкушать смесь мясного с молочным. Получается, что все евреи, когда, не дай Б-г, едят мясное с молочным, нарушают один запрет – есть мясное с молочным. А сам сваривший их вместе, согласно прямому смыслу Писания, еще и запрет есть вызывающее отторжение.

Вот-вот должен прийти Машиах. С его приходом (не моментально, но скоро) то, что на протяжении всей предыдущей истории мироздания требовало от нас духовных сверхусилий, станет естественным, как дыхание, и даже естественнее. В частности – отторжение всего не богоугодного, в самой его основе. А затем небогоугодного не станет как класса. Мир станет идеальным, мы вернемся в рай. Сотворенный, что приятно, собственными руками, хотя и с Б-жьей помощью. И вот тогда сбудется обетование, которому Рамбам, включив его в Мишне Тора7, придал силу обязывающего законодательного постановления: “В те времена все сыны Израиля будут великими мудрецами, и будут знать тайные и глубокие вещи, и постигнут замыслы своего Творца в той мере, в какой только может человеческий разум это постичь, как сказано: “Потому что наполнится земля знанием о Б-ге, как полно водою море”8 “. Вскорости, в наши дни. Амен.

(Авторизированное изложение беседы Любавичского Ребе, "Ликутей сихот", т. 29, стр. 100-107.)