Я родилась в Кишеневе, в Молдавии, в 1946 году. Соблюдение иудаизма было запрещено, но наши родители обучили нас алеф-бету, еврейскому алфавиту, пытались отмечать еврейские праздники и пробудить в нас любовь к Стране Израиля. При этом мы в жизни не видели ни одной книги на Святом языке. Мы всегда мечтали уехать из Советского Союза, оставить все наши беды позади.

Когда я была во втором классе, моего отца арестовали за то, что, пытаясь свести концы с концами, он приторговывал на черном рынке. Как еврей, он получил особо суровое наказание: вся его собственность была конфискована, и его посадили на десять лет. Наша мать осталась с четырьмя детьми и практически без средств к существованию.

Я помню, как маленькой девочкой снова и снова спрашивала у нее:

– Ну почему я тут родилась? Мы в неправильной стране! Мы должны уехать!

– Шшш! Не говори так, – испуганно шептала она. – Б-же упаси, соседи услышат! Тогда и нас арестуют!

Мы жили в нищете, но продолжали цепляться за свои надежды и мечты. А затем, в 1972 году, мне, моему мужу – его уже нет с нами – и нашему сыну Исааку дали разрешение на выезд. Мы поселились в Израиле, а в 1975 году, когда я была беременна нашим вторым сыном, Рувеном, переехали в США. В течение трех лет мы жили в Краун-Хайтсе, где раввины Меир и Гирш Окуневы приняли нас в свою общину с распростертыми объятиями, помогли с жильем, с работой и приблизили нас к еврейству.

Вскоре после нашего переезда мой муж написал Ребе письмо с просьбой о благословении, чтобы Всевышний помог нашим семьям уехать из Советского Союза. В ответ мы получили короткую записку, в которой Ребе говорил, что в недалеком будущем мы увидимся с нашими семьями. Так и произошло: в течение пяти или шести лет абсолютно все члены наших с мужем семей смогли уехать.

Но когда приехала моя мать, у нее обнаружили третью степень рака яичников. Ухаживая за ней, я не имела возможности работать на полную ставку. В поисках места, где можно было бы работать не более нескольких часов, я познакомилась с Кугелями, щедрой краун-хайтской семьей. Фрида Кугель продавала парики у себя дома, и ей требовалась помощь: в течение нескольких часов в неделю отвечать на телефонные звонки и заниматься канцелярскими делами. У Фриды я работала совсем недолго, но за это время успела познакомиться еще с одной женщиной – реббецин Хаей-Мушкой, женой Ребе.

Шел 1977 год. Я сидела в доме Кугелей, когда раздался телефонный звонок.

– Вы кто? – спросили меня по-русски.

– Меня зовут Рита, – ответила я.

– А где же Фрида?

– Фриды нет дома. Я могу ей что-либо передать?

– Да, но об этом попозже. Расскажите мне о себе. Кто вы? Откуда вы?

Я почувствовала, что происходит что-то необычное, и спросила:

– Простите, а с кем я имею удовольствие говорить?

Реббецин представилась, а я, услышав, кто это, на несколько мгновений будто язык проглотила.

– Вы еще здесь? – Спросила она.

В общей сложности мы проговорили минут двадцать. Разговор шел, в основном, по-русски. Она спросила, говорю ли я на других языках. Я ответила, что говорю по-французски – как и она – и что иврит мой плох, а идиш хорош, и мы поговорили немного на идиш.

Она расспросила о моей семье и о работе, о том, как мы выехали из России и планируем ли, чтобы наши родственники тоже эмигрировали. Она ничего не пропустила. Я рассказала ей о моих сыновьях – младшему было тогда около четырнадцати месяцев, а старшему шесть лет – и о диагнозе моей матери, который ей поставили сразу по приезде из Советского Союза, о том, как три раза в неделю вожу ее на химиотерапию и радиацию, как мне приходится брать с собой моего младшего, потому что его не с кем оставить.

Реббецин хотела знать больше. Как чувствует себя моя мать? В какую лечебницу она ходит? Чем она, реббецин, может нам помочь?

– Вы всегда можете положиться на нашу общину. Мы тут для того, чтобы помогать людям, – заметила она. В каждом слове, в каждой фразе я чувствовала ее любовь и заботу. А затем она добавила:

– Что касается вашей матери, сейчас она больна, но она проживет долгую жизнь.

Реббецин стала расспрашивать о наших детях, об их образовании, собираемся ли мы послать их в йешиву. Мы, кстати, действительно собирались. Затем разговор зашел о моем образовании – знаю ли я алеф-бет, хожу ли на уроки Торы для женщин, о том, что чем больше я соблюдаю, тем больше следует учиться.

Мы обсудили и ситуацию в Израиле, а также идею переезда туда.

– Если бы я могла, я хотела бы жить в Израиле, – сказала я, – но если я не смогу, я надеюсь, что хотя бы наши дети смогут.

– Это наша родина, – заявила реббецин. – Мы отправимся туда вместе с Мошиахом.

В конце разговора я попросила ее благословить мою семью на успех в новой стране. Она дала благословение всей семье на хорошее здоровье, успех и "чтобы все было в порядке и у вас, и у ваших детей".

Положив трубку, я не могла встать со стула. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и хотя бы осознать, что на самом деле только что произошло. Я ощущала себя словно в другом мире. Когда я вернулась домой, моя мать спросила: "Рита, что случилось? Ты просто в восторге от чего-то!"

Я рассказала ей о разговоре, о том, что реббецин сказала о ней. Годы спустя, когда подросли мои дети, я постаралась, чтобы и они поняли, каким важным был этот разговор. Нам словно бросили спасательный круг. Я думала, что моя мать умирает, а реббецин заверила меня, что она еще проживет много лет. В 1977-м году о раке знали гораздо меньше, чем сейчас, и доктора сказали нам, что мало, что могут сделать. "Теперь все в руках Б-жих", – сказали они. Но теперь у нас был этот спасательный круг: моя мать прожила еще двадцать четыре года. Я считаю это чудом, и моя мать тоже так думала.

Но кроме того, разговор с реббецин был для меня буквально подарком с Небес. Я сама мать, и у меня было чувство, что реббецин относится ко мне по-матерински. В разговоре с ней я почувствовала, что меня любят, обо мне заботятся и меня защищают.