Во времена Ребе Цемах-Цедека жил в Петербурге один хасид по имени Песах, который работал шохетом – резником. Он подружился с двумя солдатами-кантонистами. Их часть располагалась в пригороде Петербурга, и каждый раз, когда им удавалось получить увольнение в субботу или праздник, они столовались у Песаха.

Как-то раз они договорились с Песахом, что зайдут к нему днем в Симхат-Тору. Пришел назначенный час, а их не было. Песах ждал. Вечерело, солнце уже начало садиться, и Песах решил начать трапезу без них, надеясь, что они все-таки появятся. Наконец один из них действительно пришел, но он был бледен, а глаза его покраснели. Песах спросил, где его друг, и кантонист заплакал. Прошло некоторое время, прежде чем он немного успокоился и, подавляя рыдания, рассказал Песаху, что случилось.

Они шли по мосту через Неву. Внезапно его друг остановился и заговорил о том, что весь последний месяц командир жестоко избивал его, пытаясь заставить перейти в христианство. “Я упорно отказывался, – сказал он, – но побои становились все хуже, и я больше не мог это выносить. Перед Суккот я сказал, что готов это сделать, но, мол, на этой неделе начинается еще один еврейский праздник, и я хочу напоследок провести его как еврей, прежде чем креститься. Он согласился и прекратил побои. Сегодня последний день праздника, и завтра меня заставят выполнить обещание, но я не хочу. Я решил утопиться и умереть евреем”.

“Я начал спорить, – продолжал рассказывать Песаху кантонист, – сказал ему, что, согласно еврейскому закону, у самоубийцы нет удела в грядущем мире, но он ответил: “Я родился евреем и умру евреем. А что до грядущего мира – какое мне дело, пока я еврей?!”

И он прыгнул через перила. На берегу реки было несколько солдат, и я начал кричать, чтобы они его спасли, но пока они меня услышали, пока добрались до воды, было уже поздно. Только спустя долгое время мы нашли его тело, но сделать уже было ничего нельзя”.

Песах пытался успокоить кантониста, объяснил, что его друг пошел на великое самопожертвование, что в его случае это очень возвышенный духовный акт и что сегодня Симхат-Тора и нельзя быть в трауре.

Спустя два месяца Песах приехал в Любавичи на 19 Кислева, праздник освобождения Алтер Ребе и Новый год хасидизма. В Любавичах он побывал на йехидусе – частной аудиенции у Цемах-Цедека. Ребе ответил на все его вопросы и дал благословение на все, что тот просил. А затем Ребе спросил:

– А больше тебе нечего рассказать?

Песах задумался, не пропустил ли он что-нибудь, и ответил:

– По-моему, нет.

Но Ребе повторил свой вопрос. Песах понял, что Ребе спрашивает не о том, остались ли у него еще какие-либо вопросы и просьбы, а о том, нет ли у него какой-либо истории, которая заинтересует самого Ребе. И Песах рассказал со всеми подробностями историю о самопожертвовании кантониста.

“Ты просто оживил меня!” – сказал ему Ребе. “Как же мне тебя отблагодарить? – продолжал Цемах-Цедек. – Расскажу-ка я тебе две истории про Магида из Межерича”.

Однажды в Йом-Кипур Магид молился с небывалым напряжением, но внезапно остановился. Он молча стоял, и лицо его выражало большую тревогу. Внезапно он с облегчением выпрямился и продолжил молитву. После всей службы ученики собрались вокруг, чтобы узнать, что случилось.

"Во время молитвы, – сказал Магид, – я увидел, что на Небесах выносят суровый приговор одной общине. Я делал все возможное, чтобы отменить его, но у меня ничего не получалось. Тогда я остановился. Я не мог продолжать, потому что это было бы воспринято на Небесах, как будто я даю согласие на их приговор и смирился с тем, что эта община жестоко пострадает. И вдруг я вспомнил, как ребенком пошел с матерью на рынок. По пути домой я почувствовал, что сильно проголодался и попросил у нее яблоко из тех, что она только что купила. Мать ответила, что мне придется подождать, пока мы не вернемся домой. Но я потерял терпение и был готов на что угодно, чтобы заполучить яблоко. Поразмыслив, я начал громко произносить благословение "Сотворивший плод дерева". Мать, естественно, не хотела, чтобы я произносил благословение впустую, остановилась, быстро вытащила яблоко, вытерла его и дала мне. Я понял, что не понапрасну вспомнил эту историю, и решил сделать нечто подобное. В одном из благословений мы говорим: "Владыка прощающий и извиняющий". И я произнес это благословение, зная, что Всевышний, наш Отец, отвечает "Амен" на наши молитвы и, не желая, чтобы благословение было сказано понапрасну, отменит приговор".

В другой год Магид увидел грозный приговор в Рош-Ашана, и опять у него не получалось отменить его своими молитвами. И вдруг он увидел, что врата Небес широко распахнулись и все молитвы приняты. А спасение пришло от простой еврейской женщины.

После праздника Магид рассказал своим ученикам: "Здесь, в Межериче, живет женщина, которой уже за пятьдесят. Год назад она пришла ко мне, умоляя дать ей с мужем благословение на ребенка. Я увидел тогда, что момент благоприятный, и дал ей благословение, и недавно у нее родился сын.

Радость родителей не знала границ. Отец работал не покладая рук, чтобы обеспечить семью, а мать сидела целыми днями дома, полностью посвятив себя ребенку. Когда ребенок засыпал и у нее появлялась свободная минутка, она хваталась за молитвенник или книгу Псалмов, чтобы вознести Всевышнему благодарность за его великую доброту. Но когда приблизился Рош-Ашана, она решила, что в такой святой день постарается молиться в синагоге. Утром она покормила младенца, прибежала в синагогу и стала молиться вместе со всеми. Но когда я стоял там и пытался отменить приговор, она вернулась домой, потому что подошло время следующего кормления. Дома она увидела, что ребенок не спит. Увидев ее, он заулыбался. Мать подняла его, поднесла к лицу и воскликнула: "Всевышний! Желаю Тебе столько же радости от твоих детей, сколько я имею от моего сына!" И эти простые, искренние слова пробили все Небесные замки и запоры, врата молитвы распахнулись, приговор отменился, и великие благословения были даны на весь год".

Перевод Якова Ханина