Недавно я побывал на фарбренгене, который вел тюремный раввин, попросивший не называть ни его имя, ни тюрьму, где он работает. Он начал с известного утверждения Баал Шем-Това: "Все, что человек слышит и видит, – послание от Всевышнего, дающего тем самым урок в духовном служении".

– В тюрьме, где я работал долгое время, было двадцать пять одиночных камер, – рассказывал этот раввин. – По закону держать в этих камерах больше года не позволяется, но у тюремщиков есть способ обойти это правило: так называемое административное отделение от общества. И вот каждые два месяца трое администраторов собираются вместе и решают, что такого-то следует "отделить от общества" еще на два месяца, и это может тянуться очень долго. Одного заключенного, ирландца по происхождению, держали в одиночке двадцать шесть с половиной лет за то, что он дважды сбегал из этой тюрьмы. Вообще тюремщики в тюрьмах творят, что хотят, и лишь несколько лет назад ситуация стала меняться к лучшему.

Условия содержания в этих камерах были очень тяжелыми. Хотя заключенные могли иметь книги, они не имели права разговаривать ни с кем, кроме капеллана или вот раввина, как я. Телевизора у них не было, только дырка в стене, откуда они могли слушать радио, да и то только ту программу, которую им ставили тюремщики: спортивные новости или музыку. По воскресеньям я проходил по коридору, здоровался с каждым, пытался подбодрить их – в таких условиях у этих людей, естественно, самая высокая склонность к самоубийству, – раздавал им какие-нибудь материалы о законах "потомков Ноаха", в следующее воскресенье они с энтузиазмом обсуждали эти материалы со мной.

Одним из самых главных радостных событий для них был дополнительный обед, который им давали раз в год в зимний христианский праздник. В обед входили шесть кусков хлеба, кусок пирога, курица и жареные ребрышки. Ирландец, которого я упомянул, при встрече со мной радостно объявлял: "А вы знаете, раввин?! До обеда осталось восемь недель!" Потом, шесть недель, пять недель и так далее.

История, которой я хочу поделиться, произошла на двадцать пятый год его отсидки в одиночке. Я присутствовал, когда привезли его обед. Тюремный работник подошел с тележкой, на которой стояли уложенные в пенополистирольные коробки кушанья. Подняли первую решетку, он в полном молчании продвинул тележку внутрь, вышел, закрыли первую решетку, открыли вторую. Ирландец взял коробки и начал их открывать. И оказалось, что курицы и ребрышек там нет. Где-то по пути их украли. Лицо заключенного исказилось, но он промолчал. А меня это страшно задело. Я видел, неделю за неделей, как он предвкушал этот обед. И я сделал то, чего по тюремным правилам и вообще ради собственной безопасности не должен был делать ни в коем случае – позвонил на кухню и стал кричать:

– Где курица, где ребрышки для такого-то?!

А ирландец, услышав это, закричал:

– Раввин! Забудь! Отпусти! Не надо!

– Как не надо? Это же несправедливо!

А из кухни на меня кричат:

– Ты что, обвиняешь нас в воровстве?!

А ирландец кричит:

– Отпусти! Знаешь, как я вообще пережил эти двадцать пять лет в одиночке?!

Вот эти последние его слова меня ошеломили, я повесил трубку и ошарашенно ответил:

– Конечно не знаю. Как я могу знать?

– Я бы не выжил, если бы не отпускал!

Я не знал, что сказать, и только думал: "Как много дурного в моей жизни я мог бы избежать, если бы услышал эти слова десять или двадцать лет назад!" Но с тех пор эта идея – отпустить и забыть – помогает мне каждый день и в моей работе, и дома, и в общении с друзьями и знакомыми.

Вскоре меня перевели в другую тюрьму. По системным правилам я могу переписываться с заключенными тюрьмы, к которой я приписан, но заключенным другой тюрьмы я писать не имею права, опять же, из соображений безопасности. Но сами заключенные могут мне писать. И вот спустя некоторое время я получил письмо от моего ирландца. Его выпустили из одиночки и перевели в общее отделение.

"Я могу смотреть телевизор, – писал он мне, – я могу сходить в тюремный магазин! Я могу поболтать с другими заключенными! Живем!"

То есть, он в тюрьме, но ему кажется, что жизнь прекрасна! И я подумал: вот так же и все мы. У нас может быть все в порядке с работой, со здоровьем, с детьми, и у нас появляется ощущение, что лучше и быть не может. Но ведь, пока Мошиах еще не здесь, по большому счету, мы все так же остаемся в нашей тюрьме изгнания, будь это в Стране Израиля или за ее пределами!