Как в душе человека, например, когда он произносит одно слово, сама эта речь – абсолютное ничто даже по отношению к его говорящей душе в целом, являющейся средним одеянием1 души, ее силой речи, способной говорить бесконечно и безгранично, а тем более по отношению к внутреннему одеянию души - мысли, от которой исходит речь, и она – ее жизненная сила, и нет нужды говорить, [что это так же] по отношению к сути и сущности души, ее десяти категориям2, упомянутым выше3, – Хабад и другие, от которых проистекли буквы этой мысли, облеченной в это слово во время его произнесения. Ибо мысль есть также категория букв, как и речь, но это буквы более духовные и тонкие.

Десять же категорий, Хабад и т. д., - корень и источник мысли, и в них еще нет категории букв до их облечения в одеяние мысли. Когда, например, появляется какая-нибудь любовь и прельщение в сердце человека: до того, как она поднимается из сердца к мозгу, чтобы о том думать и размышлять, в ней еще нет категории букв, а лишь простое желание и жажда в сердце этой приятной для него вещи. А тем более до того, как появилась эта жажда и прельщение той вещью в его сердце, она была лишь потенциально в его мудрости, и разуме, и знании – ему было известно о той вещи, что она прелестна, и приятна, и хороша, и красива [и что стоит] ее достичь и соединиться с ней, как, например, изучить какую-нибудь мудрость или съесть какую-нибудь вкусную пищу. И лишь после того, как под влиянием его мудрости, и разума, и знания в сердце его уже появилось прельщение и жажда, а затем снова поднялось из сердца к мозгу, чтобы думать и размышлять о ней: как эту жажду осуществить, как достать эту пищу или изучить эту мудрость на самом деле, - вот тогда в его мозгу рождается категория букв, и это такие же буквы, как в языках разных народов, которые с их помощью говорят и размышляют обо всех делах мира.